Новости

"Сказка сказок" Юрия Норштейна признана лучшим мультфильмом всех времен и народов

У человека, сделавшего революцию в мультипликации, Юрия Борисовича Норштейна день рождения, "полукруглая" дата - 65.

 

Резо Габриадзе считает, что его друг Юрий Норштейн похож на врубелевского Пана. Таким и запечатлел. В отличие от Резо Габриадзе, который сделал юбилейный портрет своего давнего друга, я знаю Норштейна совсем недолго, но вот уже который месяц нахожусь под сильнейшим впечатлением от этого человека.

На все вопросы "великий мультипликатор всех времен и народов" отвечает со смелостью, ясностью и прямотой настоящего русского интеллигента из Марьиной Рощи, к тому же он оратор, лектор, и недавно вышли замечательная книга его лекций "Снег на траве", альбом "Сказка сказок", в котором он рассказывает о секретах искусства. Он, автор "Ежика в тумане" и "Сказки сказок", почти двадцать лет пленен Гоголем и "Шинелью", которую делает, оборудовав после развала "Союзмультфильма" собственную маленькую студию.

Норштейн замечательно говорит о своей жене, художнике его фильмов Франческе Ярбусовой ("Она знает мир так же, как знали его художники Возрождения, она так же внимательна к цветку, к траве, к этим букашкам, как какой-нибудь Леонардо. Он мыслил глобально, но у него в альбомах вы найдете зарисовки самых незначительных с сегодняшней точки зрения вещей, понятий, предметов").

О сыне Борисе, который расписывает храмы ("Там самый главный закон - это канон. Он дает ограничения. Внутри этого канона художник и работает, хотя именно в нарушении канона происходит открытие").

О дочке Кате, живущей в Америке, и старшей внучке Яночке, еще о пятерых внуках, офортах Рембрандта, ужасах нашей бесстыдной жизни ("Переменилось значение слова "достоинство". В аэропорту какая-то деваха на рекламе сообщает: "Я этого достойна!").

Для него не потеряло смысла слово "порядочность" ("Самое страшное в искусстве - зависть. Эта философия абсолютно уничтожает. Зависть - это превосходство прежде всего над самим собой, а не над другим человеком. Тогда все меняется").

Словом, с ним замечательно интересно разговаривать...

Российская газета | Юрий Борисович, ваше самое первое впечатление от искусства?

Юрий Норштейн | Боюсь, мало кто поверит... Лет в семь соседи дали мне посмотреть набор "Третьяковская галерея". Каюсь, но я украл четыре картинки, ничего в этом не понимая: "Голова Иоанна Крестителя", этюд Иванова. Это абсолютное произведение искусства - шедевр, но это все я узнал уже потом. Вторая картинка - "Троица" Рублева (видно, есть какая-то тайная сила, которая понимается инстинктом, а не сознанием), она у меня висит в павильоне. Третья - "Анкор, еще анкор" Павла Федотова. Я смотрел на нее так долго, что было полное ощущение - пудель прыгает, я слышу стук его лап. Четвертая картина художника Клодта "На пашне". Земля была так написана, что даже блестела на солнце, и круп лошади отражал свет... Я был поражен, от этих вещей я был без ума.

РГ | В своей книге вы говорите, что мультипликация ближе всего к театру. В чем эта близость?

Норштейн | Недавно я смотрел в театре Петра Фоменко изумительный спектакль "Семейное счастье", построенный на тончайших деталях, нюансах, и еще раз убеждался, что эти детали действуют как взрыв, но гораздо сильнее и активнее всех тех взрывов и того гигантского количества трупов, которое наваляли наше телевидение и кинематограф. У меня вообще впечатление, что за последние лет пятнадцать внутри кинематографических сочинений визуально погибло народа гораздо больше, чем во всех мировых войнах. И вся эта кровь, физика, физиология, которые постоянно выбрасываются с экрана, уже ровным счетом ничего не дают. А тонкие дуновения, блеск паутины тончайших жестов сразу делают всю сцену волшебной. Эта тонкость и является подлинным фактом искусства. Кино делают переходы и театр делают переходы: когда не ушла одна интонация, смеховая, а уже идет другая, трагическая.

Конечно, у мультипликации есть и другие связи. Кино берет в основу и экранизирует тексты, которые сами по себе уже обозначились в мире и незыблемы, как Библия... Зачем тогда кино? Это законный вопрос и по отношению к "Шинели", потому что сочинено совершенное произведение уровня библейской притчи (впрочем, притча и была сочинена). На самом деле, если уж ты взялся за такую вещь как "Шинель", то она представляет для тебя то же, что какая-нибудь притча для живописца, который берет библейское или евангельское сочинение и делает на его основе живопись. Достаточно вспомнить "Дорогу на Голгофу" Брейгеля и принципиально другие сочинения Босха, хотя в основу взяты одни и те же сюжеты. А на самом деле речь идет о мировоззрении. Что такое сюжеты для живописцев? Для Тициана, или Леонардо, или Тинторетто - это экранизация Библии. Поэтому, если берется повесть "Шинель", то это прежде всего твое мировоззрение, это то, что ты пережил. И не важно, что это случилось у Гоголя в ХIХ веке, с тобой-то это произошло в ХХ! Это твои страсти, твой личный опыт, а не жажда пофиглярствовать на основе текста Гоголя.

РГ | "Шинель" делается очень долго. Юрий Борисович, вам хочется ее заканчивать или для вас важно бесконечно существовать в этом процессе?

Норштейн | Хороший вопрос, но что мне вам объяснять, в любом деле процесс очень силен, он более материален, чем результат, он содержит в себе невидимое. Но это вовсе не значит, что я двадцать лет наслаждаюсь созданием Акакия Акакиевича. У меня столько сделано вперед! Мне бы только преодолеть страшные сомнения. Процесс этот настолько для меня изнурителен, здесь столько нового, с чем я сталкиваюсь... И, конечно, перерывы... Полтора года я делал заставку к "Спокойной ночи, малыши!" - три минуты. А потом ее сняли с экрана. Японцы позвали сделать две минуты по стихотворению Басё - еще полтора года. Но я не могу отказаться от работы в Японии - она "кормит" продолжение работы над "Шинелью", дает нам средства.

РГ | Вы родились в Марьиной Роще. Наверное, это то место, где хорошо владели "великим и могучим", в том числе матом. Каково ваше отношение к этому языку в искусстве?

Норштейн | Я действительно из Марьиной Рощи и матом владею, но не из трех слов, а пользуюсь законченными оборотами и формами. В моей студии, когда меня слышат, иногда просят объяснить, что я имею в виду, поскольку в мате есть образные формы, своя метафоричность. Не будем возводить это в литературные достоинства, но это язык. А в искусстве им пользуются от недостатка подлинного. Это легкий наркотик, который заменяет подлинно эмоциональное состояние. Наркотик дает эмоциональное состояние, но убивает организм. Сквернословие в искусстве - это удел трусливых людей, которые боятся жить по-настоящему.

РГ | А правда, что профиль Ежика в тумане - это профиль Людмилы Петрушевской?

Норштейн | Это все она выдумала. Чепуха. Ежик очень трудно рисовался по разным причинам. Во-первых, этих ежиков переходило на мультипликационном экране не одна сотня и прорваться сквозь этот строй и найти своего ежика было на грани невозможного. Франческа перерисовала множество ежиков, и однажды все дошло до такого раскаления! Я кричал: "Он должен появиться на 1/12 секунды - и отпечататься! Профиль должен быть абсолютно четкий, ясный!" И вот после всех этих страшных криков, сердечных капель она вдруг села и нарисовала.

РГ | Но вы же художник, вы разве не можете сам нарисовать то, что живет в вашем сознании?

Норштейн | Я, безусловно, делаю наброски кадра, композиции, но сделать эскиз в окончательном виде и потом разрабатывать, я, конечно, не могу.

РГ | А откуда родилось название "Сказка сказок"?

Норштейн | Это название стихотворения Назыма Хикмета, которое я люблю с 1962 года, как только его услышал, и с тех пор оно не тускнеет...

Стоим над водой - солнце, кошка, чинара, я
и наша судьба.
Вода прохладная,
Чинара высокая,
Солнце светит,
Кошка дремлет,
Я стихи сочиняю.
Слава Богу, живем!..

РГ | Правда, что вы купаетесь зимой в проруби?

Норштейн | Да, но это не идеология. Лет восемь назад я продолжал купаться в августе, потом в сентябре, потом в октябре, потом сказал: "Ну, до первых снегов". Купаюсь, купаюсь, а снег все не идет и не идет. Потом снег пошел, но пруд все не замерзал... Я заплывал и кричал своим на берег Бродского: "Скоро осень! Все изменится в округе!" - а они отвечали мне: "Юрий Борисович, даже утки плывут и на вас показывают".

РГ | Так вы, Юрий Борисович, та самая Серая Шейка? Тогда детский вопрос: о чем мечтаете?

Норштейн | Хочется ответить - жить долго и счастливо. Но кто-то сказал, что в этой стране надо жить долго. Тем более сейчас, когда столько сменилось периодов, надо и это пережить. Я не строю планы, потому что планы "дешевы, как ежевика".

РГ | А когда вы испытываете ощущение счастья?

Норштейн | Когда я гуляю по осеннему лесу, вокруг листья, под ногами чавкает грязь и моросит мелкий дождик. Я могу предаться своим мыслям, смотреть на умирающую листву и точно знать, что на следующий год она опять прорастет бурным цветом. Это для меня счастье.

   ПРЯМАЯ РЕЧЬ

Есть красота прерывистая, есть прерванная, есть исчезающая, есть красота сезонная, уродливая, навязанная и есть красота непреходящая, живущая с рождения и до своего логического конца.

К такой непрерывной, совершенной, безукоризненной красоте я отношу жизнь и творчество Юры Норштейна. Он - одно из чудес ХХ века, сравнимый с красивым рисунком самолета, который по совершенной кривой отделяется от земли, по какой-то божественной линии набирает высоту и ровно держит ее, в любой момент готовый взлететь еще выше, если этого потребует от него совершенство.

Он неповторим и совершенен.

P.S. Юра, если ты заметил, что когда мы с тобой говорим, я, скрывая от тебя, делаю почеркушки? Наверное, ты думаешь, что я рисую тебя?

На самом деле, Юра, я хочу вспомнить "Пана" Врубеля с васильковыми глазами, на которого ты похож, как на двоюродного брата...

Поздравляю тебя с 25 + 40! Ты всегда в такой соразмерности.

Любящий тебя

Резо Габриадзе