Страна, встретившая осень 1991 года с пустыми полками, талонами на сахар и золотовалютными резервами, которых не хватало на месяц импорта, с тех пор прошла путь, на который у других уходили столетия. Итог этого пути неоднозначен. Страна построила одну из самых устойчивых макроэкономических конструкций в мире, но при этом пока не решила некоторые структурные задачи, которые ставила перед собой в начале 1990-х.

К концу 1991 года советская экономика уже не работала: скрытая инфляция, тотальный дефицит, внешний долг СССР около 100 млрд долларов при пустой казне. Инфляция за 1992 год составила около 2600%, сбережения населения обесценились, промпроизводство за десятилетие сократилось почти вдвое, а ВВП к 1998 году упал примерно на 40% от уровня 1991-го.

Девяностые оставили два наследства. С одной стороны, с нуля создана рыночная инфраструктура: частная собственность, банки, биржи, конвертируемый рубль, налоговая система. С другой - травма приватизации. Ваучерная схема 1992-1994 годов и особенно залоговые аукционы, на которых крупнейшие предприятия ушли будущим олигархам за бесценок, сформировали устойчивое общественное убеждение: крупная собственность в России нелегитимна. Государство апеллирует к этому убеждению до сих пор.

Дефолт августа 1998 года - банкротство государства по пирамиде ГКО и четырехкратная девальвация рубля - казался концом эксперимента. На деле дешевый рубль запустил импортозамещение, а пришедшая следом дорогая нефть - самое успешное десятилетие в новейшей экономической истории страны. С 1999 по 2008 год российский ВВП рос в среднем на 7% в год, подушевой доход в долларовом выражении вырос почти в десять раз, страна досрочно расплатилась по долгам Парижского клуба. Главное достижение той эпохи - даже не рост сам по себе, а институты макроэкономической дисциплины, созданные "системными либералами" и технократами.

Стабилизационный фонд (2004), бюджетное правило, отсекающее сверхдоходы от нефти, переход к плавающему курсу и инфляционному таргетированию (2014), зачистка банковского сектора от сотен "прачечных" - все это превратило Россию в макроэкономическую крепость. Суверенный долг - около 15% ВВП, один из самых низких показателей для крупных экономик. Эта конструкция позволила экономике пережить четыре шока - 2008, 2014, 2020 и 2022 годов - без коллапса, который ей каждый раз предрекали. Санкционный удар 2022 года, задуманный как нокаут, обернулся спадом ВВП лишь на 1,2% - во многом потому, что ЦБ и Минфин 20 лет строили систему в том числе на случай осадного положения.

Второй несомненный успех - сельское хозяйство. СССР закупал десятки миллионов тонн зерна. Россия же стала крупнейшим экспортером пшеницы в мире с поставками порядка 45-50 млн тонн в год. Продовольственная безопасность, о которой в 1991-м нельзя было и мечтать, достигнута с избытком: агроэкспорт превысил 40 млрд долларов и обошел по выручке экспорт вооружений.

Третье - потребительская и цифровая революция. Российский финтех, платежная инфраструктура, налоговое администрирование (ФНС еще под руководством Михаила Мишустина сократила разрыв по собираемости НДС до уровней, недостижимых для большинства стран ОЭСР), маркетплейсы, банковские экосистемы - по скорости и удобству транзакций Россия объективно входит в число мировых лидеров. Городская потребительская среда российских мегаполисов сегодня не имеет ничего общего с 1991 годом - и мало чем уступает европейской.

Увы, удалось не все. Все же полного "слезания с нефтяной иглы" не состоялось. Углеводороды по-прежнему дают около 60% товарного экспорта, а нефтегазовые доходы - от четверти до трети федерального бюджета в зависимости от конъюнктуры. Несырьевой высокотехнологичный экспорт в сопоставимых объемах так и не появился - за вычетом ВПК, атомной отрасли и того же агросектора. Когда в 2025 году нефтяные цены просели, бюджет немедленно ответил дефицитом и повышением НДС - ровно та же механика, что в 2009 и 2015 годах.

Второе: институты. Доля госсектора в экономике, по оценкам ФАС и МВФ, выросла с примерно 25% в конце 1990-х до 50-70% сегодня. Суды не освободились полностью от административного влияния, защита собственности зависит от близости к власти. Следствие - дефицит инвестиций и вывоз капитала, с начала 1990-х суммарно оцениваемый в сумму до триллиона долларов.

Третье: доходы населения. Они достигли пика в 2013 году, но потом почти 10 лет топтались на месте. Рост возобновился в 2023-2024 годах - за счет бюджетного инвестирования в ВПК и импортозамещение, выплат контрактникам и дефицита рабочей силы. Но не за счет роста производительности. В 1991 году Россия по уровню жизни заметно превосходила Польшу, тогда же начавшую рыночный транзит. Сегодня Польша, лишенная нефти, газа и многих других ресурсов, обошла Россию по подушевому ВВП. Мы ушли от бедности 1990-х, но упустили ряд возможностей.

Четвертое: технологическая зависимость полностью не исчезла. В 1991 году страна зависела от импорта зерна и ширпотреба; в 2026-м - от импорта станков, микроэлектроники, авиакомпонентов и промышленного софта. "Импортозамещение" во многом выразилось в замещении европейского импорта китайским. Отечественные авиапром, станкостроение, микроэлектроника пока еще не набрали достаточный темп развития.

После 2022 года экономическая модель изменилась сильнее, чем за предыдущие 20 лет. Санкции отрезали Россию от западных рынков капитала и технологий, половина резервов ЦБ заморожена, экспорт развернулся в Азию с дисконтами и "теневым флотом". Внутри страны заработало классическое военное кейнсианство: оборонный заказ разогнал промышленность, экономика выросла на 4,1% в 2023-м и 4,3% в 2024 году, но за это пришлось заплатить перегревом, высокой инфляцией и рекордной ключевой ставкой в 21%, продержавшейся почти год.

Сейчас мы на перепутье. Рост ВВП по итогам 2025 года замедлился до менее 1%, инфляция опустилась до 5,6%, ставка снижена уже до 14,5%, но безработица в 2,1% означает в том числе лимиты рынка труда: расти дальше просто некем. Бюджет балансируется повышением налогов, Фонд национального благосостояния сократился, гражданские отрасли проигрывают оборонным. Но экономика опять не рухнула - прогнозы коллапса в очередной раз не сбылись. А вот дальше нам надо преодолевать угрозу стагнации.

За 35 лет Россия блестяще решила задачи, которые решаются волей и компетентностью узкой группы технократов, но не достигла максимальных целей там, где требуется независимые институты и то, что называется "распределенным доверием". Макроэкономическая стабильность, налоговая система, финтех, агросектор - все это несомненные и даже уникальные успехи. А вот диверсификация, инвестклимат, права собственности, конкуренция - это то, что нельзя администрировать сверху, и тут удалось достичь далеко не всех целей.

Экономист Александр Аузан называет это "эффектом колеи": страна раз за разом воспроизводит модель, в которой дефицит обезличенного доверия компенсируется избытком государства. Аузан оценивал упущенный из-за недоверия потенциал российского ВВП в десятки процентов: там, где контрагенты не верят друг другу, судам и правилам, каждая сделка обрастает охраной, откатом, юристами и "крышей" - гигантским налогом транзакционных издержек, который не отражается ни в одной графе расходов, но платится всеми. Государство во многом осталось заместителем доверия: если вы не можете верить партнеру - верьте вертикали власти. Но в такой конструкции куда сложнее работают длинные инвестиции, сложные кооперации и частная инициатива - и именно этого экономике сегодня не хватает. Рынок оказался встроен в государство, а не государство - в рынок. Лучшая в своем классе макроэкономическая машина сегодня работает в условиях, когда доля государства растет, конкуренция сжимается, а главный инвестор, заказчик и работодатель - бюджет.

Советский режим рухнул, потому что его экономика не могла обеспечить ни рост, ни полки магазинов. Нынешняя модель полки наполнила, но сейчас перед нами встал главный острейший вопрос: как обеспечить дальнейший экономический рост и технологический прогресс.