Новости

31.07.2008 02:30
Рубрика: Общество

Путешествие из Ленинграда в Петербург

Соредактор журнала "Звезда" Яков Гордин вспоминает общественно-литературную атмосферу родного города 60-70-х годов...

Яков Гордин родился в семье литераторов. Его мать, Марианна Басина, - автор документальных исследований о русских писателях. Отец, Аркадий Гордин, известен книгой "Пушкин в Михайловском". Семейная специализация сыграла свою роль: отслужив в армии, сын литераторов поступил на филологический факультет Ленинградского университета. Проучившись два года, перешел на заочное отделение, закончил курсы техников-геофизиков и в течение пяти лет работал на Крайнем Севере в экспедициях НИИ геологии Арктики. На четвертом курсе бросил университет. Начал выступать как критик в журналах "Вопросы литературы", "Новый мир". В 1964-м написал историческую пьесу о декабристах "Мятеж безоружных", а через три года Ленинградский ТЮЗ поставил его трагикомедию "Вашу голову, император!". С тех пор Яков Гордин работает главным образом в жанре исторической публицистики.

Эта биографическая справка была бы неполной, если не сказать: Яков Гордин был другом Иосифа Бродского, написал о нем книгу, где личные воспоминания о поэте переплавлены в историко-литературное эссе о временах и нравах.

"Ленинградский литературный климат был жестче московского"

- Чем, по-вашему, сегодняшняя общественно-литературная атмосфера в вашем городе отличается от советской?

- Она отличается принципиально. Я начал сочинять в 60-е годы. В ту пору люди моего круга не ощущали советскую литературу как свою. Хотя в ней работало немало достойных писателей. Из ленинградцев - Даниил Гранин, Вера Панова, Михаил Слонимский, Леонид Рахманов... Были еще Виктор Конецкий и Андрей Битов... Тем не менее мы, молодые, существовали как бы отдельно от наших старших товарищей. Теперь - иное. Никто не противопоставляет себя тому, что раньше именовалось официальной литературой. Потому что официальной литературы больше нет. Есть отдельные литераторы, более близкие к власти, менее близкие к ней, но нет никакой писательской общности.

- Возможно, я ошибаюсь, но у меня ощущение - оно навеяно мемуарной прозой Сергея Довлатова, в которой много смешного, забавного, что ленинградский общественно-литературный климат тех лет был несколько мягче московского.

- Ну что вы! Он был жестче, гораздо жестче. Например, "дело Бродского", мне кажется, было бы невозможно в Москве. Там даже такие полуоппозиционные писатели, как Евтушенко и Вознесенский, имели личные связи в верхах. А у нас никаких личных связей с Толстиковым (первым секретарем обкома. - В.В.) или товарищем Кругловой (секретарем обкома по идеологии. - В.В.) не было и быть не могло. Контакты с ними были для нас совершенно неприемлемы. К тому же в Москве существовала лишь небольшая группа писателей, требовавших присмотра, а здесь на виду были все. Но вы правы: атмосфера была не то чтобы веселая, но более домашняя, что ли. Наша писательская среда, она ведь состояла из разных людей. Существовал официальный Союз писателей в лице его ленинградского отделения. Тем не менее даже там не наблюдалось полного единения: встречались стукачи, доносчики, но были и достойные люди. Неофициальный круг, к которому принадлежал я, тоже не являл собой человеческий монолит. Было несколько групп, пересекавшихся между собой. Дружеские связи, неприязненные отношения... Нормальное дело. При этом была очень интенсивная частная литературная жизнь, отличная от официальной литературной жизни.

- Вот вы говорите: среди официальных писателей встречались стукачи, доносчики. А в вашем кругу их не было?

- Был один такой человек. Написал донос.

- Что за история?

- О, история знаменитая! Дело было в январе 1968 года. Мы реши- ли провести вечер творческой молодежи. Пригласили участвовать в нем неофициальных литераторов, художников, композиторов. Нам удалось уговорить руководство Союза писателей разрешить этот вечер. А также разрешить выставку художника-абстракциониста, которая проводилась на первом этаже, а мы расположились в Белом зале Союза писателей. Свои стихи читали Иосиф Бродский, Алик Городницкий, Володя Уфлянд, Елена Кумпан... С рассказами выступали Сережа Довлатов, Володя Марамзин...Зал был набит битком. Стояли в проходах, сидели на подоконниках. Там было человек триста. И произошла любопытная вещь. И у нас, и в зале создалось ощущение, что мы в общем-то независимы, можем делать, что мы хотим, и плевать мы хотели, что о нас подумают. Была необычайно приподнятая атмосфера.

- И кто же написал донос?

- Валя Щербаков. Был такой литератор. Он принадлежал к нашему кругу. Писал почвенническую, причем довольно суровую прозу, которую вполне можно было счесть антисоветской. И, как не раз бывало с почвенниками, Валя перешел на позиции форсированного национализма.

- Антисемитизма, прямо говоря?

- Да. И у нас с ним возникли трения. Кончилось тем, что мы его исключили из литературного объединения. Тогда Валя нашел себе другое творческое пристанище - стал руководителем литературной секции патриотического общества "Родина" при обкоме комсомола. И в этом качестве вместе с двумя своими товарищами накатал замечательную бумагу: мол, триста граждан еврейской национальности в помещении ленинградского отделения Союза писателей устроили сионистское сборище.

- А куда накатал-то? В обком?

- В обком, в ЦК КПСС, в Комитет госбезопасности. Очень грамотно все было направлено.

- Это был анонимный донос?

- Какой там анонимный! Три подписи. Но Валя, естественно, не рассчитывал, что о доносе станет известно.

- И как же вы узнали?

- Жена Вали случайно нашла у него на столе экземпляр текста и передала нашему товарищу Боре Иванову, который все это предал огласке. Смешная история. Правда, последствия были совсем не смешные. Веру Казимировну Кетлинскую сместили с поста председателя комиссии по работе с молодежью. Заместителя директора Дома писателей Шагалова выгнали с работы. После приезжал в Ленинград какой-то высокопоставленный чин из КГБ, делал доклад о состоянии идеологической работы в городе и оперировал данным примером. Думаю, эта история в дальнейшем сыграла существенную роль в судьбе Иосифа Бродского и Сережи Довлатова.

"Я не был диссидентом"

- Вы подписывали письма в защиту Бродского, Синявского и Даниэля, Гинзбурга и Галанскова. Не страшно было?

- Ну, разумеется, я понимал, что могут наступить неприятности. Они и наступили. Я попал в "черный список". Долгое время меня не издавали. Хотя обысков у меня не было. И никуда меня не вызывали, не пытались вербовать. Бог знает, почему. Я не нахожу этому объяснения. Думаю, дело в том, что советская власть была непоследовательна.

- Непоследовательна?! Расскажите это Сергею Ковалеву или Людмиле Алексеевой...

- В отличие от них я не был диссидентом. То есть не был активным противником советского режима. К сожалению, мое "оперативное дело" в 90-м году по приказу Крючкова (тогдашнего председателя КГБ. - В.В.) было уничтожено, как и многие другие "оперативные дела".

- Откуда вы знаете, что находились в разработке?

- В 91-м году, после августа, сюда приехала комиссия во главе с Сергеем Адамовичем Ковалевым, имея мандат от Хасбулатова. И перед ними открыли все двери, все ящики Большого дома (знаменитого здания, в котором испокон квартирует здешняя "госбезопасность". - В.В.). Мой добрый знакомый Арсений Рогинский - он сейчас один из руководителей "Мемориала", был в составе этой комиссии. Так вот, он сказал мне: "Ваше "дело" уничтожено. Я держал в руках весь реестр уничтоженных "дел". В нем есть и ваше. Я видел запись об уничтожении". Так что бог его знает, что они там думали и насколько им была внятна степень нашего неприятия системы.

- Судя по всему, эта степень была относительной. Во всяком случае, публичными протестами вы и ваши товарищи себя не "запятнали".

- Была парадоксальная и довольно занятная ситуация. С одной стороны, мы не чувствовали себя частью этой культурной и политической системы. А с другой - все хотели печататься. Кушнер, Битов, Марамзин, Грачев... Все хотели печататься! И многие прекрасно печатались. Не было человека, который бы сказал: "Не желаю печататься на вашей советской бумаге, в ваших советских типографиях!" Ничего подобного. Хотели войти в культуру, хотели иметь читателей. И в Союз писателей вступали. Очень рано вступили и Битов, и Кушнер. Хотя тут играло роль и везение. Сейчас трудно сказать, почему так благополучно сложилась судьба Саши Кушнера. Ведь по тому, что он писал, Саша был абсолютно чужой человек для системы.

- А вы?

- В известной мере - тоже. Меня не печатали лет пять, с 68-го по 73-й. Но материально я жил даже лучше, чем до этого. Потому что писал сценарии для телевидения под фамилиями своих приятелей - Володи Марамзина, Игоря Ефимова, Игоря Смирнова. Они давали мне на прокат свои фамилии, которые в то время были "публикабельными". Помню смешную историю, когда однажды меня встретил на улице заведующий литературной редакцией Ленинградского ТВ Володя Лавров, мой университетский соученик, и сказал: "Ты не смотрел случайно передачу об Антокольском? Вот как надо писать сценарии. Учись!" А это был мой сценарий, подписанный именем Игоря Смирнова.

- Но спектакль "Вашу голову, император!" в афише Ленинградского ТЮЗа промаркирован был вашим именем. Это что же, по недосмотру?

- Спектакль вышел в 67-м. Я тогда еще был "разрешенным". Имело значение и то, что спектакль выпускался к 50-й годовщине Октябрьской революции. Часть действия там была посвящена народовольцам. Тем не менее товарищи из управления культуры приняли этот спектакль только с третьего предъявления.

- Что их не устраивало?

- Начальник управления культуры мне сказал: "Послушайте, как бы мы ни относились сегодня к корпусу жандармов, это было все же серьезное учреждение, а вы устроили какой-то балаган". Самые неожиданные мотивы двигали людьми, которые что-то разрешали или запрещали.

"Я понимал, что Бродский - гений"

- Расскажите о вашей дружбе с Бродским. Это была дружба литературная или вас что-то сближало по-человечески?

- Трудно здесь отделить одно от другого. Мы познакомились в 57-м году как люди, пишущие стихи, а не просто как два будущих приятеля. Но в гораздо большей степени, я думаю, это была действительно человеческая дружба. Говорю об этом без ложной скромности. Мы действительно дружили, и дружили до конца его жизни. Ося был в ряду первых моих друзей. Я демобилизовался в 56-м году, и как-то все вокруг было довольно пусто, а тут появилась большая взаимная приязнь. Он был мне чрезвычайно интересен. Полагаю, он мне - значительно больше, чем я ему. У нас были замечательные отношения. Он мне писал из ссылки, где я его навещал. А потом из Америки слал очень трогательные письма.

- Вы переписывались, когда он был уже в Америке?

- Да. Сначала он прислал две-три открытки, где в нескольких словах рассказал, как он там живет. Потом началась интенсивная переписка, и по очень конкретному поводу. Ему в Мичиганском университете предстояло читать лекции о русской поэзии XVIII века, и он впал в некоторую панику, потому что не был досконально знаком с предметом. Я ему посылал книги, составлял библиографию. Потом на какое-то время он перестал мне писать. А в 80-е годы переписка возобновилась.

- Опасно было переписываться с ним?

- Бог его знает. Наверное, в какое-то досье это откладывалось. Но опять-таки никто не пришел и не сказал мне: "Что же ты, сукин сын, делаешь!"

- А повидаться с Бродским после его отъезда вам довелось?

- К сожалению, только один раз. Мы были с женой в Штатах. Я читал там цикл лекций. И в первый же день мы с Иосифом увиделись. Это было в Нью-Йорке, на квартире нашего общего приятеля Романа Каплана, хозяина "Русского самовара". Ося нас там поджидал. Потом мы поехали к нему в Гринич Вилидж. У него было пристрастие к китайской кухне, и он водил в китайские рестораны всех приезжающих друзей и знакомых. В тот день его любимый китайский ресторан был закрыт, и мы пошли в мексиканский. Сидели, разговаривали... И было странное ощущение, будто не пролетело столько лет. Будто последний раз до этой встречи мы виделись вчера.

- Вы понимали, что дружите с гением?

- Да, конечно. Уже года с 60-го это стало очевидно. У меня есть свидетель - моя собственная жена, которой я об этом говорил и с которой Ося тоже был дружен. Да, он был гений. Никаких сомнений на сей счет быть не могло.

"Слишком много не сделано"

- Вам комфортно в нынешней литературной атмосфере Петербурга?

- Трудно говорить о цельной атмосфере. Я думаю, в каком-то общем виде ее не существует. Да и кем она могла бы формироваться? Союзом писателей? Но это только во второй половине 80-х годов союз играл серьезную роль в общественной, культурной жизни. А сейчас он вообще не заметен. Сказать, что литераторы группируются вокруг журналов? Ну да, в какой-то степени. У "Звезды" действительно есть некая общекультурная функция. Мы не только журнал, не только редакция, но еще и некий культурный центр, в котором происходят встречи, презентации книг, конференции, "круглые столы" и т.п. Поэтому в той среде, которая окружает журнал "Звезда", я чувствую себя комфортно. Но не очень отчетливо представляю себе какие-то другие точки литературного притяжения. Масса пишущих людей! Одни из них печатаются в Москве, другие - в питерском журнале "Нева", третьи еще где-то там, четвертые вообще не печатаются, а просто пишут.

- Трудно сегодня вести общественно-литературный журнал?

- С одной стороны, трудно: вечные финансовые проблемы.

- Какой у вас тираж?

- Три тысячи двести. Вот это, в частности, и создает финансовые трудности. Чем меньше тираж, тем выше себестоимость номера. А с другой стороны, издавать журнал сегодня - одно удовольствие. Потому что никто не мешает, никто не вмешивается в содержание. С 1992 года, когда мы с моим другом Андреем Арьевым стали соредакторами "Звезды", никто не сделал ни одной попытки на нас идеологически надавить.

- Что такое успех для вас?

- Трудно сказать. Никогда не думал об этом. Ну, наверное, можно говорить об успехе чисто биографическом. У меня семья прекрасная. У меня жена хорошая. У меня сын хороший. У меня внук хороший. В этом отношении все успешно. Если же вести речь о профессиональном успехе, то не могу сказать, что я его ощущаю. По целому ряду жизненных обстоятельств и моих собственных качеств я пока сделал далеко не все, что хотелось бы сделать. У меня лежат несколько папок с заготовками книг, написать которые не знаю, успею ли. Это книги, вокруг которых я, как кот вокруг горячей каши, хожу уже много-много лет и которые пока не написаны. Написаны какие-то другие книги, тоже достаточно для меня важные. Есть среди них, как мне кажется, вполне дельные. Но то, что очень хотелось бы написать, еще не написано. Поэтому известного нам по советским временам чувства глубокого удовлетворения у меня нет. Слишком много не сделано.

Армейский опыт помог изучению русской истории

Получив аттестат зрелости, Яков Гордин пошел в военкомат и по просился в армию. Стал курсантом полковой школы отдельного стрелкового полка, дислоцированного на побережье Татарского пролива.

Служил в инженерном полку, был командиром отделения в роте саперов-мостостроителей. Полк формировался в Бурят-Монголии и был в значительной части укомплектован ребятами из Забайкалья, выпущенными по бериевской амнистии 1953 года, а также западными украинцами.

Далее полк перебросили в Южное Забайкалье, в район монгольской границы, потом в Красноярский край, в тайгу, затем под Иркутск, откуда Гордин демобилизовался.

"Армия сыграла огромную роль в моей жизни, - говорит писатель. - Уверен, что армейский опыт оказался чрезвычайно полезен в занятиях русской историей".

Общество История Общество СМИ и соцсети Колонка Валерия Выжутовича Лучшие интервью
Добавьте RG.RU 
в избранные источники