Новости

Много лет назад меня поразила одна фраза из нового учебника английского языка. В переводе на русский язык она звучала так: "Школа для меня была миром и утешением".

Я никогда не мог сказать такого про свою школу. Моя школа ни миром, ни утешением мне не была. Я не любил ее. Мне было там плохо, тягостно, унизительно. Я томился и скучал, конфликтовал с учителями, отстаивая, как мне казалось, свои права, и, поступив в университет, почувствовал себя наконец свободным и счастливым человеком, который сам решает, как и чему ему учиться. Но много лет спустя, когда у меня уже были свои дети, когда они тоже пошли в школу, я вдруг поймал себя на мысли, как правильно или почти правильно было все, что делалось в моей родной школе N 15 Пролетарского района города Москвы.

У каждого человека свой опыт и свои воспоминания. Но в определенном возрасте мы обречены пройти через мнимую или действительную несвободу, чтобы обрести потом свободу подлинную. Во всяком случае, именно так видится мне соотношение двух важнейших периодов человеческой жизни - отрочество и юность. Это присказка. А сказка вот о чем.

Я не отношу себя к числу людей, которые страдают от "ностальгии по советскому периоду". Никакие доводы о социальной справедливости и защищенности тогда, незащищенности теперь меня не убеждают. И дело не в абстрактных идеях и даже не в принципах, а в том, что во мне слишком живо вкусовое ощущение того времени. Но в одном я убежден: в советское время и в школах, и в вузах учили лучше, чем сейчас, и то, что наша школа даже тогда, когда многое переменилось в жизни, продолжала в целом существовать на прежних основаниях, было благотворным.

Имел возможность убедиться в этом на собственном опыте, когда мои дети некоторое время учились в школах Америки и Европы, где они обгоняли своих сверстников по фундаментальным дисциплинам, хотя у себя дома они по ним не блистали.

Я и сам с удивлением обнаруживал, преподавая в тамошних университетах, как слабо подготовлены по сравнению с нашими американские и европейские студенты. Не берусь говорить за все сферы, но в том, что касается изучения литературы и иностранных языков, это, несомненно, так. Попробовали бы мы, студенты филологического факультета МГУ, так плохо знать свой предмет, как знали свой иностранные студенты. Милые, чудесные ребята, счастливые, беззаботные, я с удовольствием вспоминаю время, проведенное там, в этих кампусах, где очень многое продумано, обустроено, организовано, как нам и не снилось. Но где в самой своей сердцевине система образования не предполагает такого настойчивого овладевания наукой и серьезного отношения к делу, как у нас. Как жестко спрашивали у нас и как мягко там.

Достаточно сказать, что у нас в группах на занятиях по иностранному языку сидело максимум по 12 человек, там же по 30. И как тут учиться. Это была какая-то видимость учебы, профанация, необязательность. "У вас же богатая страна, почему жалеете денег на преподавателей?" - спрашивал я у бельгийцев, и в ответ они только пожимали плечами, мол, кому надо, тот поедет в Россию и там, если захочет, то научится. Вот это "поедет в Россию и там научится" было очень точной формулировкой. За наукой, за учебой, за знанием и умением надо было ехать к нам.

Уже общим местом стали рассуждения о том, что мы первыми полетели в космос, потому что обогнали Америку за школьной партой. Что это выпускники наших университетов преподают теперь по всему миру. Здесь была наша победа, наша гордость, и школа наша, какой бы жесткой, требовательной, порой несправедливой она ни была, заключала в своей сущности правильное начало. Там действительно учили. Социальный срыв происходил не в школе, не в университете, а после них. Если мы чего-то добились, то не вопреки, а благодаря своей системе образования.

Но я очень боюсь, что так было верно только до последнего времени. А то, что проделывают с нашим образованием сегодня, я имею в виду прежде всего введение ЕГЭ, есть попытка перевернуть эту пирамиду, добровольно и безрассудно отказаться от того разумного наследства, которым мы располагали, может быть, даже не с советских, а с дореволюционных времен.

Проработав свыше 20 лет в вузе, я вообще не понимаю, чем безликое тестирование лучше традиционных форм экзаменационных испытаний, через которые мы проходили. Контрольные и лабораторные работы, опросы, собеседования, изложения, сочинения. Последние, на мой взгляд, особенно важны, ибо учат мыслить и излагать свои мысли, чувствуя ее рождение, воспитывая ее. И что еще очень важно, окормляя душу. Это нужно не только филологам, не только гуманитариям, а каждому человеку.

Тесты такому не научат, от них ни уму, ни сердцу, они выхолащивают творческое начало. А может быть, они в чем-то удобнее, в чем-то объективнее и при правильной организации, что у нас в стране, к сожалению, практически недостижимо, помогут избежать предвзятости и преподавательского произвола. Но все эти плюсы не искупляют минусов. Если мы хотим иметь людей мыслящих, независимых, внутренне свободных и ответственных, людей разных, способных развить свои природные таланты, то не стоить с детства превращать их в приложение к компью терным программам. А все, к сожалению, именно к этому и идет. К четыреста шестьдесят второму градусу по Фаренгейту. Зачем так делается, я не понимаю.

В условиях, когда общество само по себе дегуманизируется, сокращать число уроков литературы, устраивать по ней тесты, а потом переводить это испытание в число необязательных и тем самым фактически исключать литературу из отроческого сознания значит еще больше подталкивать общество в сторону одичания. Мы выжили в советское время, потому что у нас были Пушкин, Гоголь, Достоевский, Чехов, Толстой. Глупо надеяться, что проживем без них сегодня, когда брошенный России вызов не менее велик.

Удар по средней школе, несомненно, отзовется ударом по выс шему образованию. Мы начнем терять там, где традиционно было наше сильное место. Но дело не только в снижении качества подготовки специалистов, не в том, что нам совершенно необязательно копировать двухступенчатую западную модель и необдуманно, без учета своей специфики, подключаться к Болонскому процессу или же ликвидировать систему присуждения двух, а не одной, как на Западе, ученых степеней - кандидатской и докторской. Все это наше ноу-хау, проверенное временем и принесшее свои результаты.

Но это очень важно, но не критично. А критично, необратимо вот что. В России с ее жесткой жизнью, ее социальной напряженностью, усиливающим неравенством между богатыми и бедными, этническими и групповыми противоречиями ослабление духовного, милосердного, гуманитарного начала несет угрозу всеобщего ожесточения и социального взрыва. Надежда остается на совестливых учителей, но им нужна поддержка. Дай бог, чтобы мы опамятовались, прежде чем будет потеряно целое поколение телевизионно-компьютерных детей.

Об авторе

Алексей Николаевич Варламов, прозаик, родился в Москве в 1963 году, окончил филологический факультет МГУ, где сейчас преподает. Читал лекции о русской литературе в университетах США и ряде европейских стран. Автор книг "Дом в Остожье", "Здравствуй, князь!", "Ночь славянских фильмов", "Затонувший ковчег", "11 сентября", "Рождение", а также биографий Пришвина, Александра Грина, Алексея Толстого, Михаила Булгакова, выпущенных в серии "Жизнь замечательных людей". Варламов много печатался в толстых литературных журналах - таких, как "Знамя", "Новый мир", "Октябрь", "Грани" и др. С 1998 года входит в редколлегию журналов "Октябрь" и "Знамя". Лауреат премии "Антибукер" (1995), премии Александра Солженицына (2006), премии "Большая книга" (2007). Женат, имеет двоих детей.

Общество Образование ЕГЭ в России
Добавьте RG.RU 
в избранные источники