Новости

06.11.2012 00:01
Рубрика: Культура

Призрак

Одну из дверей Мильчик открыл своим ключом, и мы вошли в знаменитые "полторы комнаты", описанные Бродским в одноименном эссе
Честно говоря, квартиру эту открыл для меня Михаил Исаевич Мильчик - старинный друг Бродского, кандидат искусствоведения. Открыл в буквальном смысле слова: у него был ключ от входной двери.

Мы поднялись на второй этаж знаменитого питерского дома Мурузи на перекрестке улицы Пестеля и Литейного и вошли в квартиру N 28. Она и по сию пору коммунальная. Проживает в ней, правда, всего одна бабушка. Во времена Бродского хозяев было четверо: четыре двери, четыре электросчетчика и общая кухня.

Одну из дверей Мильчик открыл своим ключом, и мы вошли в знаменитые "полторы комнаты", описанные Бродским в одноименном эссе. Почему "полторы"?

Потому что в 1955 году родители Бродского - Александр Иванович и Мария Моисеевна - обменяли две комнаты, в которых жили раздельно, на одну большую комнату в коммунальной квартире знаменитого дома Мурузи на углу Литейного проспекта и улицы Пестеля. Комната действительно была большой, поэтому могла служить (да и служила) одновременно и столовой, и прихожей, и спальней для троих Бродских: взрослых и маленького. Но очень скоро Александру Ивановичу понадобилась фотолаборатория, и он отгородил себе закуток плотными шторами. А потом и Иосифу потребовалось творческое уединение. Как следствие - в комнате возникли книжные шкафы с чемоданами на них и шифоньеры, отделявшие закуток Бродского-младшего от фотолаборатории Александра Ивановича. Так и возникли эти полторы комнаты, давшие название самому известному эссе нобелевского лауреата.


Пока в полутора комнатах пусто. Скоро сюда вернутся вещи и книги. Фото:Юрий Лепский/ РГ

В большой комнате стояла когда-то огромная деревянная родительская кровать, обширная площадь которой становилась местом семейных совещаний. Здесь же помещался слоноподобный, до потолка буфет, в котором покоилось несколько трофейных образцов фарфоровой посуды. Мария Моисеевна категорически запрещала ее использование Александру Ивановичу и Иосифу, поскольку полагала, что и тот, и другой не умеют обращаться с подобными вещами. Таким образом, восточный фарфор был призван радовать только глаз. Перед буфетом располагался массивный обеденный стол, за которым отмечались дни рождений родителей и Иосифа. Иногда он едва вмещал всех гостей. Был и еще один буфет, поменьше, скорее горка. Телевизор приютился в простенке у окна. Еще когда-то в углу была печка с дымоходом, уходившим в стену. Но Александр Иванович ее разобрал.

В закутке Иосифа стоял стеллаж, забитый книгами, фотографиями и разными милыми вещицами. К стеллажу примыкал топчан, стоявший у окна. Вот, собственно, и все.

Когда в 1972 году Иосифа Бродского вынудили уехать из страны, когда друзья проводили его в Пулково, Мильчик попросил родителей ничего не трогать в его закутке. Он пришел в тот же день с фотоаппаратом и заснял в подробностях интерьер этой полукомнатушки. Когда вслед за Марией Моисеевной умер Александр Иванович и комната опустела, он сделал то же самое: пришел и сфотографировал интерьер в деталях. Он уже тогда надеялся, что интерьер рано или поздно придется восстанавливать. Он знал, что тут будет музей-квартира поэта.

Мебель распродали наследники. Библиотека Бродского сохранилась. Она передана другом поэта Яковом Гординым Ахматовскому музею в Фонтанном доме. А Мильчику достались фотографии, негативы, немногие автографы, кой-какие черновики и фотоаппарат Бродского. Два года назад он развесил по стенам этой комнаты редкие фотографии Иосифа Александровича.

"Полторы комнаты" Бродский написал тогда, когда ни Александра Ивановича, ни Марии Моисеевны уже не было в живых. Он писал это эссе на английском языке. "Я пишу о них по-английски, ибо хочу даровать им резерв свободы... Я хочу, чтобы Мария Вольперт и Александр Бродский обрели реальность в "иноземном кодексе совести"... Понимаю, что не следует отождествлять государство с языком, но двое стариков, скитаясь по многочисленным государственным канцеляриям и министерствам в надежде добиться разрешения выбраться за границу, чтобы перед смертью повидать своего единственного сына, неизменно именно по-русски слышали в ответ двенадцать лет кряду, что государство считает такую поездку "нецелесообразной"... Ни одна страна не овладела искусством калечить души своих подданных с российской неотвратимостью, и никому с пером в руке их не вылечить: нет, это по плечу лишь Всевышнему, именно на это есть у Него столько времени. Пусть английский язык приютит моих мертвецов"...

Питерский поэт Александр Кушнер предполагал, что неприезд Бродского в Россию связан как раз с этим: Бродский, по мнению Кушнера, не смог найти в себе силы переступить порог комнаты, где умерли его мама и отец, так и не увидевшись с сыном.

Теперь она, эта комната, пуста. И ничего, кроме лепнины потолков и паркета, который не менялся с той поры, не напоминает ни о нем, ни о его родителях. Разве что фотографии.

"...Но мотылек по комнате кружил, / и он мой взгляд с недвижимости сдвинул, / И если призрак здесь когда-то жил, / то он покинул этот дом. Покинул".

Культура Литература Общество История Сохранить как...
Добавьте RG.RU 
в избранные источники