Новости

24.09.2014 00:10
Рубрика: Культура

Венера с веслом

Третьяковская галерея исследует "Магию тела"
Где может встретиться "Вакханка" и "Девушка с веслом"? Нет, не на ВДНХ и не в фитнес-клубе. Третьяковская галерея - гораздо более удобное место встречи для картины Венецианова и скульптуры Шадра. В рамках программы "Третьяковская галерея открывает свои запасники" на Крымском валу музей показывает проект, посвященный обнаженной натуре в русском искусстве. Проект получился "двухсерийный": первую часть - "Магия тела. Живопись и скульптура XVIII-XX веков" можно увидеть на Крымском валу (до 14 декабря), вторую часть, графическую, представляющую рисунок рубежа XIX-XХ столетий, покажут через месяц в залах графики в Лаврушинском переулке (с 17 октября).

На фоне споров о цензуре в искусстве старая, как европейская культура, тема обнаженной натуры выглядит неожиданно бодро. Собственно, для русской культуры, начиная с петровской эпохи, встреча с обнаженной натурой в искусстве, похоже, и была встречей с Европой.

Наряду с бритьем бород и введением царским указом европейского платья и "ассамблей", появление мраморных нимф, Венер и Аполлонов в наших северных широтах стало культурным шоком для верноподданных царя и - одновременно - первым знакомством с мифами Эллады и Рима не по учебникам, а в повседневной жизни. Более того, поначалу именно эти заморские каменные герои и служили для художников основной натурой и образцом для подражания. Особенно, когда речь заходила о грациях, нимфах и прочих прелестницах. С натурщиками дело обстояло еще получше, но обнаженные натурщицы появились в классах Академии художеств только после реформ 1893-1894 годов (!). До этого художники рисовали гипсы до умопомрачения - спасибо, что слепки античных скульптур уже при графе Шувалове были отличные.

Неудивительно, что обнаженная натура на картинах русских художников конца XVIII походила в гораздо большей степени на скульптурные группы. Кроме иллюстрации античной мифологии, картины призваны были демонстрировать умение художника справиться с изображением фигур, их жестов, добиться классических пропорций… Короче, ничего личного - речь шла об овладении языком европейского искусства. Художники его осваивали примерно так же, как дворяне учились изъясняться на французском и немецком. Поэтому оттенок отстраненного "перевода", с милыми эллинизмами и неловкими конструкциями, сохраняется и в названии работ, и в живописи. Названия тянут на дайджест мифа, норовя превратить картину в просветительский рассказ. С другой стороны, живопись, кажется, нуждается в "подпорках". Прочитаешь название картины И.А.Акимова "Самосожжение Геркулеса на костре в присутствии его друга Филоктета" (1782), и можно уже не ломать голову, отчего, прекрасный Геракл, кажется, не испытывает вовсе боли, а взор его друга так нежен. Слово и для живописцев, и для зрителей выглядит еще более "весомым", чем картина. Не говоря уж о том, что слово было все же свободнее. Можно вспомнить стихи хоть Батюшкова, хоть Баркова…

Что касается живописи и скульптуры, то их создатели заботились вовсе не о верности натуре (обнаженной или нет, не важно), а о соответствии идеальному классическому образцу. Императив "прекрасного" был строг, как приговор прокурора. Неудивительно, что когда Карл Брюллов и Александр Иванов открывают в своих итальянских работах теплоту, нежность, многоцветную драгоценность живого человеческого тела, это стало откровением. Италия как родина античного Рима давала русским художникам карт-бланш на открытия не только живописные. Около "Вирсавии", написанной Брюлловым, о мифе вспоминаешь в последнюю очередь. Если вообще вспоминаешь…

Переход от мифа к жизни, от гипсовых слепков - к живому телу на выставке выделен в отдельный раздел "Мастерская и модель". Небольшой зал перед лестницей оказывается одним из интереснейших. Тут можно обнаружить не только взгляд художника на модель, здесь художник порой проговаривает гораздо больше, чем может позволить себе в "большой" картине. Чего стоит роскошно написанная Репиным "Обнаженная" (1890-х) рядом с эффектно ниспадающей синей драпировкой! Кажется, что живое тело настолько нежно и пылко, что хладный синий не может его остудить. А в написанной Сергеем Герасимовым в 1940 году "Модели", где черная бархатная ленточка в рыжих, светящихся волосах девушки напоминает о Ренуаре, чувствуется такая тоска художника по свету, вольности, Парижу и другим временам, что дух захватывает. А рядом - жестко выстроенная аллегория Владимира Яковлева "Мастерская" (1934). ГТГ ее показывает после реставрации. Тут обнаженная модель оттеняется натюрмортами (с их вечными напоминанием о быстротечности жизни). Художник сталкивает живую и мертвую натуру "в лоб", ставя неуютные вечные вопросы о смысле искусства, о том, живо ли оно и что его делает живым.

Тот факт, что модель всегда оказывается в зыбкой зоне неопределенности между натюрмортом и живой жизнью, ХХ век использовал по-своему. Его открытия, судя по репликам некоторых зрителей у картин Ларионова и Осмеркина, до сих пор для многих полны неожиданности. Что ж, может быть, "Магия тела" поспособствует тому, что кто-то откроет для себя и магию искусства.

Культура Арт Актуальное искусство Выставки с Жанной Васильевой Гид-парк