Историю старшего брата Буратино на Урале поставили в сотрудничестве с маленьким флорентийским театром Zaches (Цахес - герой Гофмана), справедливо рассудив, что лучше итальянцев Пиноккио не знает никто. Режиссер Луана Граменья выбрала стилистику площадного театра. Люди в масках, сделанных по старинным технологиям, движутся как марионетки. Переходы между сценами резкие, при минимуме декораций зрителю приходится внимательно следить за действием, чтобы не запутаться, где сейчас пребывает герой. Характеры гротескные.
На сцене почти все время сумерки - так таинственнее. Коллоди постоянно обращается к теме смерти, и в свердловской постановке обходить ее не стали, хотя для отечественного детского театра это редкость. Конечно, после повешения Пиноккио не хрипит и не стонет, а Фея с голубыми волосами только притворяется мертвой, но в сочетании с холодным светом и текстом ("Никого нет. Все умерли. Я тоже умерла. Жду, когда меня унесут прочь") это производит сильный эффект. Когда мальчишка заявляет, что лучше умрет, чем выпьет касторку, черные кролики немедленно выкатывают из-за кулис гроб. Впрочем, чтобы не слишком уж щекотать нервы детворе, ей перед спектаклем напомнили, что Пиноккио - это не Буратино, а все ужасное на сцене происходит понарошку.
О "Приключениях Буратино" здесь напоминают разве что Лиса и Кот - и обликом, и повадками (не хватает только песен из советского кинофильма). О диснеевском мультике - основные события и растущий от вранья нос мальчугана. В остальном постановщики попытались следовать книге, на которой за 130 лет выросло несколько поколений итальянцев. Коллоди переложил для детей одну из ключевых евангельских притч - о блудном сыне. Кто-то видит в истории и намек на искушения Иова, хотя праведником Пиноккио не назовешь. Он покидает отца, пускается, так сказать, во все тяжкие, испытывает горькие разочарования и возвращается с повинной головой. А руководит "воспитательным процессом" Фея с голубыми волосами.
Театр масок оказался для воронежских ребят сложноват. Конечно, они охотно смеялись над проказником Пиноккио, визжали, когда в зал спускались Кот и Лиса, и радовались прекращению деревяшки в человека. Но спектаклю недоставало динамики, и к моменту кульминации иные зрители начали дремать. Привыкнув считывать эмоции по лицам актеров, дети воспринимали спектакль "головой", перешептываясь: "Тебе его жалко? Мне нет". Жестокий век, жестокие сердца!
Адольф Шапиро, президент российского центра Международной ассоциации театров для детей и молодежи ASSITEJ:
- Взрослые недооценивают детей - их восприятие, возбудимость и так далее. Ребенок очень рано - вспомните себя - начинает думать о смерти. Прочтите русские сказки - сколько там страха. Решать за детей, в каком возрасте что им смотреть, глупо. Мы должны ориентироваться не на "среднего" человека, а на готового!
Спектакль призван стать поводом для диалога, дать толчок мыслям, какому-то беспокойству. Я далек от того, чтобы преувеличивать значение театра, но также далек от того, чтобы его преуменьшать. Человек может прожить без него, но тогда он будет беднее. И потом, если говорить о воспитании детей: то, что выражается в дидактических словах, гораздо меньше того, что может сделать театр… Главное, чтобы спектакль оставил у маленького человека хорошее впечатление на всю жизнь - как впечатление от моря, деревьев, сада… Помните, что говорил в "Братьях Карамазовых" Алеша на могиле убиенного Илюши? Не процитирую дословно, но смысл такой: если много накопится хороших впечатлений, то спасен человек, на всю жизнь спасен.
Первым спектаклем, который я сам в детстве увидел, был "Лебединое озеро". Я ведь не разобрался, кто Одетта, кто Одиллия, почему одна в черной пачке, другая в белой… Но я помню свои чувства, каким я был на том спектакле, когда столкнулся с новым миром, когда расширилась география моих эмоций. Это есть наше богатство, еще один вид земного притяжения.