Новости

13.12.2016 22:45
Рубрика: Общество

Как жить без Инны Руденко?

Не стало выдающегося, блистательного журналиста
Она умерла поздно вечером. Ушла тихо. Для остальных, знавших ее - грянул гром.

Впервые пишу о ней "была", и ком в горле. Так вот, она была действительно редким, выдающимся и блистательным журналистом. Честным, добрым, скромным, поразительно отзывчивым. Все это она о себе знала, все было сказано ей, все она слышала, правда, не со всем соглашалась. Она оставила учеников: лучших из тех, кто сейчас в профессии.

"Долг" - так назывался один из блистательных и отважных ее материалов. О нашем парне, который воевал в Афганистане в составе "ограниченного контингента советских войск". О "воине-интернационалисте, выполнившем свой долг перед Родиной".

Так писала в ту пору официальная советская пропаганда. Она же написала о долге, который есть у Родины перед этим парнем. Он, ее герой, Саша Немцов, получил душманскую пулю в позвоночник и приехал домой инвалидом. Родина, призвавшая его на "выполнение интернационального долга", увы, не позаботилась ни о том, чтобы снабдить его инвалидной коляской, ни о том, чтобы сделать элементарный пандус, для выезда из квартиры на прогулку, ни о многом другом, о чем должна позаботиться Родина, коль сын ее вернулся с войны инвалидом. Более того, в то время мало кто знал, что в Афганистане идет настоящая война, что тысячи наших ребят возвращались оттуда домой в цинковых гробах.

"Комсомолка" напечатала этот материал. Понятно, что очерк был не только о Саше Немцове - о тысячах таких же, как он - брошенных своей страной, точнее - властью, которая страну олицетворяла. После публикации и Саше, и таким, как он, стали помогать: не только власти, но просто люди, которые считали необходимым это сделать.

Она всегда заступалась за "маленького" человека. Прекрасно понимала: маленьких людей нет, каждый человек - огромен, со своей неповторимой и единственной жизнью. Маленькими людей делает бездушная тотальная власть.

25 миллионов - таков был тираж "Комсомолки" в советское время. Для меня этот факт означает вот что: вместе с блистательными журналистами того времени Инна Руденко спасла души целого поколения советских людей, ставших потом россиянами. Спасла от цинизма и безверия, от бесконечной лжи, от служения призрачным ценностям, от уродливого протеза коммунистической идеологии, призванного заменить живую человеческую душу. Спасает и сегодня.

Я думаю, что ее "маленьким людям", ее духовным детям, тоже кое-что удалось. Это "кое-что" - живое воплощение ее великого труда: неутраченная совестливость, неприятие лжи, привычка души работать...

Вот ее ответы на вопросы "Российской газеты".

- Есть ли, на ваш взгляд, что-то важнее и дороже человеческой жизни?

- Душа.

- Вы полагаете, что душа и жизнь - это разные вещи? Мне не понятно...

- Моя физическая жизнь - ничто по сравнению с тем, что у меня в душе. Это гораздо важнее, чем мое физическое пребывание на земле. Душа бессмертна, если ты ее будешь беречь.

- Во имя чего можно пожертвовать жизнью?

- Во имя жизни другого человека.

- Есть ли какие-то гуманистические идеи, ради торжества которых можно было бы отдать жизнь?

- Есть.

- Какие, например?

- Например, швейцеровская идея благоговения перед жизнью.

- Что вы думаете об идеологии исламских смертников-шахидов?

- Нет идеологии, которая стоила бы жизни.

- Вы полагаете, что это идеология? А может быть, это идея принесения себя в жертву во имя Аллаха?

- Идея и идеология - разные вещи. Идея - нечто внутреннее, произрастающее из человека. Идеология - следствие влияния на человека извне. Идеология всегда связана с политикой. Я думаю, что в случаях с террористами-смертниками мы имеем дело не с идеями, а с идеологией.

- Вы верите в жизнь после жизни?

- Да - если человек оставляет после себя нечто драгоценное.

- Считаете ли вы, что жизнь справедлива?

- Об этом человек может судить лишь тогда, когда жизнь его прожита.

- О чем из утраченного социалистического "вчера" вы сожалеете?

- О потере слова "товарищ" ("здравствуй, Пушкин, наш товарищ!" - Андрей Платонов), прилепившегося лишь к провалившейся идеологии.

- Что вы не принимаете в новом времени?

- Потерю слова, понятия "гуманизм".

- Что вас в этом времени радует?

- Свобода, которой мы, к несчастью, не сумели воспользоваться.

- Что вам нравится и что раздражает в нынешних молодых людях? А в нынешних стариках?

- И у тех и у других неумение ценить каждую минуту быстротекущей жизни.

- Была ли у вас когда-нибудь мысль уехать из России? Что вы думаете о тех, кто эмигрирует сегодня из страны?

- Никогда. Через две недели жизни вне России поднимается тоска. У кого тоски по Родине нет, пусть едут и живут, где хотят.

- Что, на ваш взгляд, изменилось в нашей профессии?

- Потеря интереса к маленькому большому человеку.

- Есть ли правило или принцип, которому вы старались следовать всегда?

- "Жить просто. Надо только знать, что есть люди лучше тебя". Это сказал Иосиф Бродский.

- Кого вы считаете лучшим журналистом ХХ века из пишущих (писавших) на русском языке?

- Из писавших - Анатолий Аграновский, Симон Соловейчик, из пишущих - Юрий Рост.

- Что вы считаете своей лучшей, самой любимой публикацией?

- Таких нет.

- Ваш лучший учитель, ваш лучший ученик?

- Учитель - Борис Панкин, с его вечным "вопреки". Ученик - победивший своего учителя Юра Щекочихин.

- Если бы у вас была возможность всего на день слетать в любое место на Земле, что бы вы выбрали?

- Любое место, где живет самый интересный для меня человек.

- Представьте себе, что у вас есть возможность поговорить по телефону с любым из ушедших уже людей. Кому бы вы позвонили, что бы сказали?

- Мужу. Погиб трагически, внезапно. Что сказала бы - это не для газеты. А спросила бы, был ли он так счастлив со мной, как я с ним?

- Когда-то вы рассказали мне поразительную историю о вашем муже - Киме Прокопьевиче Костенко. Помните, речь шла о советских танках в Праге в 45-м и 68-м годах. Не могли бы вы рассказать эту историю нашим читателям...

- Этот разговор нуждается в предисловии.

Ким, лейтенант-артиллерист, пройдя всю войну, победу встретил в Чехословакии. Среди многих орденов и медалей имел редкий для своего воинского звания полководческий орден Александра Невского. Как раз за сражение на чешской земле. Но ордена надевал, и то по нашему настоянию, только на 9 Мая, о боях-сражениях рассказывать не любил, на расспросы при виде главного своего ордена только темнел лицом. Я знала, что на чешской земле в последние дни войны на его глазах снесло снарядом голову лучшему другу, он похоронил его на огороде какого-то старика у станции Штепанув. Годы спустя ездил туда, искал это место. Там все изменилось, но старик тот был жив и первый окликнул его из-за своего забора, что Ким считал чудом. Но всем как об этом расскажешь?..

Зато не раз он весело - был веселого нрава - и даже будто похваляясь, рассказывал, как ликующе, цветами и поцелуями, его и однополчан встречала освобожденная ими Прага. "Я весь был в женской помаде, только на шее под бинтом на ранении осталась белая полоска!" Можно было подумать, что эти поцелуи ему были дороже его главного ордена.

И вот в самом начале 90-го года мы приехали в Прагу. Работать. Оба - собкорами. Сразу после чешской "бархатной революции", победившей под лозунгом, который был так по душе: "Правда и любовь победят ложь и насилие". Да какая революция имела такой гуманный лозунг?! Красавица Прага. Злата Прага. Его Прага. А недалеко от нашего дома, на Пшикопе - большой плакат: "Иван, go home!". Наконец чехи вслух могли сказать все, что они думали о наших танках, в 68-м раздавивших "чешскую весну". Знакомая чешская журналистка спокойно, с улыбкой предупреждает: "Старайся не говорить по-русски". Приехала ко мне ленинградская подруга, захотела купить дочери пальто. Я сказала: "В магазине ты только знаки мне подавай, ни одного слова по-русски, ты - немая". Ким быстро схватывает язык, он деятелен, бодр, уже написал первую статью, основанную на разговорах в пивбаре. Я - немая. А мне же ходить по магазинам за продуктами - без слов не обойдешься. Встречают хмуро, исподлобья. Но я же знаю, что все чехи в обязательном порядке изучали в школах русский! Вот и подтверждение. Захожу в магазинчик рядом с домом, называю нужные продукты. А продавщица громко и чисто по-русски: "Я вас не понимаю!". Да это же просто издевка! Ухожу с пустой сумкой, дома говорю Киму: "Я больше не могу. Я им танки не посылала, а они танки будто все на моей спине, хожу согнувшись. Все, я еду домой". И вдруг Ким, мой Ким, вместо ожидаемых слов поддержки, утешения или просто шутливых поддразниваний, на которые был горазд, говорит мне прямо глядя в лицо, строго, жестко, как чужому: "Ты знаешь, что такое для меня Прага. Но если ко мне подойдет чех и плюнет мне в лицо (я замерла: он же такой самолюбивый, убьет!)... я его пойму. Мы с тобой, как те семеро смельчаков в августе 68-го года, с протестом на Красную площадь не вышли. Вот помни это и с этим здесь и живи".

Как жить теперь без Инны Павловны?

Не врать. Заботиться друг о друге. Поддерживать друг друга. Заступаться за тех, кому плохо. Найти в себе силы и мужество не участвовать в бесчестных делах. Хотя бы это, хотя бы так.

Точка Ру...

Время от времени я прихожу к ней в гости. Случается это не часто, может быть раз в полгода. К сожалению, Инну Павловну одолевают всякие хвори, а к гостям она предпочитает выходить в хорошей форме - это принципиально. Но когда она назначает время встречи, уже я начинаю волноваться и готовиться: что принести, какие книги, фотографии, маленькие приятные сувенирчики, последние публикации... Я иду к ней, как на строгий творческий отчет, предчувствуя заранее, за что она будет ругать, а что, возможно и похвалит.

Однажды, когда я был принят на работу корреспондентом "Комсомольской правды" по Новосибирской и Омской областям, всех нас, собкоров "Комсомолки" со всей страны, вызвали в Москву на совещание. Среди известных и знаменитых я был новеньким, успевшим за это время написать две или три заметки. Неизменное правило тогдашней "Комсомолки": творчество собкоров изучают и оценивают великие - знаменитые и прославленные журналисты страны ( к счастью, в ту пору почти все они работали в этой газете) - Василий Песков, Ярослав Голованов, Валерий Аграновский, Инна Руденко, Юрий Рост, Геннадий Бочаров, Юрий Щекочихин... Мое "творчество" досталось Инне Руденко. Когда я узнал об этом, то решил, что позора не избежать и даже подумал, что надо бы собрать манатки и уехать в Новосибирск, не дожидаясь публичной оценки собственных публикаций. Однако, накануне все мы получили рецензии великих на собственные заметки. Получил и я. Забившись в свой гостиничный номер открыл папку и стал читать то, что написала Руденко. От волнения и страха я мало что понял с первого раза. Потом перечитал еще. И еще. И несколько минут сидел потрясенный. Обо мне ли там было написано? Инна Павловна писала о толковом, умном журналисте, подмечала индивидуальные особенности письма. Замечала, впрочем, и неловкости, и штампы, и спешку... Но первый урок, который она тогда преподнесла мне, остался таковым на всю жизнь: настоящий глубокий и талантливый мастер всегда доброжелателен, доступен и прост и никогда не бывает заносчивым, надутым и чванливым. Если вам встречается великое чванство, то скорей всего ни о каком величии, уме и таланте речи нет, что бы там о нем (или о ней) не говорили.

Потом был еще один урок Руденко. Она выступала дежурным критиком на редакционной летучке "Комсомолки". За окном был конец семидесятых годов, разгар застоя и апогей тихой, ползучей реабилитации Сталина. Так вот, она выступала на летучке и своим тихим голосом твердо и бесстрашно говорила о Сталине, чудовищных репрессиях и номенклатурной тоске по сильному вождю. За окном было время, когда легко могли посадить только за чтение "Архипелага ГУЛАГа" Солженицына. Она говорила тихо, но мне казалось, что у нее в руках мегафон: вся летучка "Комсомолки" превратилась в безмолвный камень, съежилась от страха и восторга, от ее бесстрашия и мужества.

Ну и потом, каждая ее публикация была уроком. "Долг" - она заступилась за парня, которому душманская пуля перебила позвоночник. Она первой сказала о том, что в Афганистане идет настоящая война, первой потребовала от власти ответственности за искалеченных ребят из "ограниченного контингента". Такое могли не простить. Но испугались: слишком большая сила за ней была - братство прошедших "афган". "Заземление" - она написала о том, как погибла обычная девушка в обычном общежитии от оголенного провода в обычной стиральной машине. И это при том, что вокруг в этом городке висели лозунги, призывавшие заботиться о человеке. Если разобраться, тоже вполне нынешняя ситуация...

Даже если бы она не напечатала больше ничего - все равно ее имя было бы вписано злотом в историю отечественной журналистики. Она написала в сущности не так уж много, но лучшую ( на мой вкус) ее книгу - "Улица, по которой ты идешь каждый день" - составленную из ее публикаций в "Комсомолке", читают по сей день и в бумаге, и в Интернете. Что бы она там ни говорила. А говорит она вот что: "Ну, это когда было! Все это в прошлом". И с грустью добавляет: "Теперь мне трудно так работать". Но вот строки, написанные ею совсем недавно: "Из чего состоит жизнь человека? В первую очередь из других людей. Без всего можно прожить, но не без человека" Или: "Жизнь, как известно, не состоит из героических свершений, эпохальных событий или исторических поступков. Иногда нужна минута, чтобы стать героем, - и целая жизнь, чтобы стать достойным человеком". Это ее фирменная, Руденковская точка зрения, говоря современным языком, "точка Ру...". Годы прошли, но высота размышлений о жизни - та же, ее планка не опустилась ни на сантиметр. Она востребована и сегодняшним молодым поколением, отцов и матерей которого она спасала от лжи, безверия и угара развитого социализма.

Знаете, в журналистике это большая удача - возможность идти по улице Руденко каждый день. Это неплохо воспитывает. А уж встречаться и говорить с ней!..

...Наконец я нажимаю нужную кнопку лифта, поднимаюсь на ее этаж, звоню в дверь. Открывают, как всегда, ее дети - дочка Танечка и сын Павел. А вскоре навстречу мне появляется она - маленькая, сухонькая, но с сияющими глазами, но великолепно одетая и причесанная, но поразительно сильная, но с неизменным своим: "Ми-и-и-ленький! Как я рада тебя видеть!"

Возвращение долга

Она любит читательские письма. Внимательно вчитывается в них, выбирая адрес командировки. Ее лучшие публикации, ставшие классикой российской журналистики, рождены читательскими письмами. Одна из них называлась "Долг" и была о парне, воевавшем в Афганистане и получившем ранение, сделавшее его инвалидом.

Она написала о долге государства перед Сашей Немцовым (так звали парня). О долге, который не был отдан страной не только Саше, но и тысячам других парней, воевавших на той неизвестной войне. Ее публикация в тогдашней "Комсомолке" изменила ситуацию, переломила ее. Родина училась отдавать долги своим сыновьям. А мы - журналисты, знакомые и незнакомые с Инной Руденко, учились у нее практическому применению совести в нашей профессии. Кто-то научился, кто-то нет. Но в любом случае все мы остались у нее в долгу. А долги надо отдавать. Так и возникла эта мысль: составить книжку из писем Инне Руденко. Из писем известных и уважаемых журналистов, редакторов, писателей - ее современников. Вот лишь небольшие цитаты из этих писем.

Дорогая Инна Павловна!

Простой грек, современник Перикла, не знал, что живет в эпоху наивысшего расцвета человечества.

Просидев с тобой много лет в одном кабинете, я не стал Периклом, но уровень простого грека перерос: уже тогда я осознавал высоту и качество той нравственной журналистики, в которой верховодила ты.

Прекрасный период нашего давнего общения мне видится прекрасным и сегодня. Однако реальность понятия "давний" не вытравишь из сознания - прошлое делится на вчерашнее и давнее... Я снова желаю войти в наш с тобой, Инуля, общий кабинет молодости и молча выпить холодной, чистой, как вода в горном ручье, водки, закусив черным, как черные дни в твоей, а теперь и в моей жизни, хлебом, и сказать огромное спасибо судьбе за то, что она вознаградила меня и многих других незабываемым общением с тобой. Держись, не кури, пей и смейся. Посмеяться всегда есть над чем.

Обнимаю. Твой Гек Бочаров

***

Инночка, драгоценная наша!

Свои очерки и беседы, ставшие теперь классикой, ты писала очень трудно, порой мучительно (оттого они и выходили такими чеканными), а тебе все казалось, что могла бы написать лучше. Вечное недовольство собой, конечно, святое чувство, но все же надо когда-то поверить тому, что думают о тебе окружающие. На семинарах и конференциях тебя называют "хранительницей нравственности в российской журналистике". А ты не хочешь осознать этой ответственной роли в отношении к самой себе. Не хочешь понять, что воскрешенные тобою великие "простые истины" продолжают прорастать в душах воспитанных на твоих строчках читателей. И ведь это благодаря тебе, Инна, в нашем безумном жестоком мире прибавилось множество (тысячи!) порядочных людей, ты продолжаешь и сейчас реально участвовать в их жизни.

Лидия Графова

***

Дорогая Инна Павловна!

Впервые мы встретились в комсомолкинском коридоре. Ты только что вернулась из командировки в Нью-Йорк, где в первый, что ли, день умудрилась сломать левую ногу. И вот пришла на работу.

Я был в газете человек новый, все мне было как-то не так, всего я опасался и оттого хвостом ходил за Щекочихиным.

- Ин-на П-павловна, чем же ты теперь п-писать будешь? - сочувственно обратился Щекочихин к незнакомой мне даме с клюкой.

- Щекочихин, я тебя убью, - ответила дама с клюкой.

Я даме представлен не был. Она меня не заметила.

- Эт-то Руденко, - пояснил потом Щекочихин.

Я тебя трепетно люблю, дорожу твоим незаслуженно добрым ко мне отношением и всякий раз, совершая какую-нибудь очередную глупость, надеюсь, что ты о ней никогда не узнаешь.

Павел Гутионтов

***

Милая Инна!

Никогда не говорил тебе добрых и ласковых слов. Это от студенчества, в котором презирались сантименты и почиталась грубоватость. Однажды на лекции в Коммунистической аудитории мы сидели с Ганюшкиным чуть повыше вашего девичьего ряда, и я буркнул Виташке, что, мол, у Руденко красивая коса; он меня одернул: у ней вся красота в зачетке, а сам залюбовался. Он был больше других влюбчив, но все нежные чувства выкладывал на аккордеоне: "В парке Чаир распускаются розы, в парке Чаир зеленеет миндаль...". Помнишь?

Тогда для нас всё зеленело и расцветало. Много лет подряд. В каком-то году, из 60-х, в доме с аркой на проспекте Мира ты, как сейчас вижу, мыла посуду в маленькой кухне после нашей шумной посиделки, а я нахваливал тебя. Ты ставила чайник на плиту и уходила с кухни к гостям, под сияющие глаза Кима Прокофьевича, молодевшего при твоем появлении и, чтобы скрыть смущение, предлагавшего: "Споем или выпьем?". "Споём!" - за всех отвечала ты и зачинала любимую своего гвардии старшего лейтенанта: "Дымилась роща под горою, а вместе с ней горел закат...". Голоса дружеского застолья подхватывали: "Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят"...

Виктор Дюнин

***

Дорогая Инна Павловна!

Да, все-таки я берусь утверждать, что главное в жизни - это любовь, дружба, люди, человек. А из этого потом вырастают "тексты слов" в газете. Потому что пишет не рука, не голова и даже не душа. Пишет жизнь того, кто пишет.

Дорогая Инна Павловна! Здоровья Вам и радости, радости, радости!

Ваша Зоя Ерошок

***

Дорогая Инна Павловна, меня всегда изумляло, что Юра Щекочихин говорил Вам "ты" и "Инна".

Даже сегодня, имея полностью седую голову, я никогда не смогу с Вами сфамильярничать. Есть такие женщины, которые вызывают что-то вроде трепетного уважения. Когда они заходят в комнату, все мужчины встают. Это о Вас...

Леонид Загальский

***

Дорогая Инна Павловна!

Только недавно понял: надо прожить долгую жизнь, чтобы наконец стать молодым. Считается, что все-таки в молодости осталась эта привилегия - "чушь прекрасную нести". А оказалось, что именно это главное в судьбе. Чем больше год за годом, год за годом мы вслушивались в твои простые истины, и Спасибо тебе за все, что ты сделала для меня!

Виталий Игнатенко

***

Дорогая Инна Павловна!

В конечном счете в ремесле остаются и добиваются признания только те, кто бился над каждым словом, ненавидел себя за бездарность, вымучивал даже коротенькую заметку, самый что ни на есть проходной репортаж. А кто не мучился, не бился, не "рожал" в муках, - сходили с дистанции, оказывались в сопредельных сферах. К слову, иногда более прибыльных.

Спасибо, что Вы мучились!

Михаил Кожухов

***

Дорогая Инна Павловна!

Ваши обзоры писем и "Беседы с Инной Руденко", как встарь, украшают "Комсомолку". А я давно уже не заместитель главного редактора и Вас не курирую. Да я ведь и не был никаким куратором. Это Вы меня окуривали крепчайшей "Явой" и удивительными разговорами, когда заглядывали в мой кабинет. И я с удовольствием курил с Вами, хотя давным-давно бросил.

Ваш Игорь Коц

***

Дорогая Инна Павловна!

На "Комсомолку" подали в суд герои Вашего очерка, написанного по следам самого смелого тогда фильма "Покаяние". Если я не ошибаюсь, это был первый, чуть ли не показательный, суд над одним из самых уважаемых авторов самой комсомольской газеты страны.

Меня вызвал главный редактор Селезнев и сказал: "Ты - ответственный секретарь газеты. Вот ты и будешь ответчиком на суде".

Так мы с вами стали ходить на судебные заседания. Почти как на работу. Манеру свою быть главным в коридоре я не оставил. И однажды Вы сделали мне замечание: "Что ты носишься, как у себя дома?! Скромнее надо..." Тогда Вы преподали мне настоящий урок! В зале суда Вы преображались. Отвечали уверенно и четко, не позволяли себя перебивать, логика Ваша была безупречной. Я лишь изредка подвякивал, понимая: в суде совершенно не важно, как ты себя носишь в коридорах...

Александр Куприянов

***

Инуля!

Мы не задумывались над летящим временем. Ты продолжала писать свои заметки в газету, необходимые как читателю, так и тебе самой, и всякий раз это было в яблочко. Но настал день, когда ты написала свою последнюю заметку - и больше не смогла.

Это было очень тяжело. Насколько тяжело, знаешь только ты. Но и я тоже. И вот тут начался твой подвиг. Твое противостояние безжалостным годам, сопровождающимся болезнями и творческой немотой.

Каждый день ты побеждаешь себя. Каждый день.

Твоя Оля Кучкина

***

Дорогая Инна Павловна!

Я догадываюсь, что жизнь, прожитая праведно, неизбежно откладывает отпечаток на внешность человека. Возможно, прекрасный облик - единственное воздаяние Создателя в течение земной жизни тем, кто утруждает себя поступками по совести. Во всяком случае, Вы - блистательная иллюстрация этого тезиса, а точнее - его полное воплощение.

Мне кажется, фундаментальный вопрос не только нашей профессиональной деятельности, но и просто жизни - ясные и неколебимые критерии оценки того, что происходит вокруг и внутри нас. Я всегда поражался и пытался подражать Вам в Вашей этической безошибочности оценок, этому "звериному" чутью совести. Я благодарен судьбе за то, что знаком с Вами, поскольку теперь знаю: так жить можно не только в романах, но и в реальной жизни (простите за тавтологию).

Спасибо Вам огромное.

Я Вас люблю.

Живите долго.

Юрий Лепский

***

Дорогая Инна Павловна!

Мы - перегретый рынок надежд. Нам прощения нет, а вот Ваш труд никуда не пропал. Так было в нашей стране - советские бабушки становились мамами, только получив внуков. Поколение своих детей они упускали, во внуков вкладывали все. И сейчас так. Я смотрю на молодняк, они по строчкам разбирают "Долг", "Рыжего", историю с "Покаянием" Абуладзе и говорят: "Круто, вот это лонгрид!" (по-нашему - "командировка по тревожному письму"). Вот они - Ваши! Вот за них Вам спасибо, а за нас извините...

Ваш Д. Муратов

***

Как в государствах бывает "теневой" кабинет министров, реально управляющий всем, так и в журналистике есть свое невидимое "правительство" - ядро лучших, сила авторитета - и защитное крыло, и - высокое достоинство профессии, перед которыми мнение всех главных редакторов, редколлегий, цензурных комитетов, "отделов печати" где-то там и высочайших "инстанций" - ну, просто ничто. И даже глубже: есть нечто в этом "ядре", что навсегда определяет для тебя, молодого, с кем ты и против кого. Образно говоря, тоже ведь - мостик, переброшенный над ложью, трусостью, лицемерием, бездарностью. С праздником Вас, Инна Павловна, и - спасибо Вам!

Вячеслав Недошивин

***

Итак, дорогая Инна, у тебя сегодня Юбилей.

Твой метод защиты справедливости - нападение на тех, кто ее попирает. Будь то вздорная соседка автора письма в газету или Политбюро КПСС, затеявшее преступную интервенцию в Афганистан... Верность! Вот еще одна, увы, не универсально распространенная ценность, с которой ты не разлучаешься всю твою жизнь. Верность профессии, "Комсомолке", верность родителям и детям, любимому человеку, друзьям. И, в конце концов, а точнее, прежде всего, - верность самой себе, чем и объясняется все остальное.

Твой Борис Панкин

***

Дорогая Инна Павловна!

Наверное, никто в жизни не написал Вам столько писем, сколько написал их я. Да-да, не удивляйтесь. Теперь, на старости лет, могу признаться: практически все "материалы", которые сочинял я когда-то на протяжении таких счастливо долгих и вместе с тем невероятно стремительных двенадцати лет в "Комсомольской правде", были по существу письмами к Вам.

Ибо ни от кого я так горячо и пугливо не ждал "ответа" на них, оценки, как от Вас: я пришел в "Комсомолку", когда Вы там уже были, и ушел, когда Вы еще там оставались.

Впрочем, Вы остаетесь и останетесь в ней всегда, навсегда, покуда есть и пребудет "Комсомольская правда".

Ваш Георгий Пряхин

***

Инночка!

Надо быть однолюбом, как я, в каком-то смысле. Во всяком случае с середины шестидесятых годов у меня единственная и неизменная привязанность - Инна Павловна Руденко. Для нее я пишу, стараюсь и кувыркаюсь.

Господи, как она смеялась на наших "капустниках", как доброжелательна и одновременно строга в оценках моих заметок. Какой поразительно добрый и умный она товарищ. И верный, и верный!

Инночка! Я тебя люблю всегда. Ты излучаешь тепло, которое и есть - жизнь.

Cпасибо тебе за все. И за меня.

Нежно твой Юра Рост

***

Привет, Инна!

Пишу Вам из Праги. Из того чудного города, который в мае 45-го освобождал Ким Костенко, в котором Вы собкор или с ним вместе на рубеже 90-х и где теперь тяну ту же лямку я сам. Но вспоминаю Москву, Ваш дом на Тверской, рядом с Белорусским вокзалом и то, как славно выпивалось нам лет десять назад. Я приходил в скромную квартиру на шестом этаже с коробкой конфет и бутылкой водки. Иногда с яблоками из своего сада. В тесной кухоньке мы сообща сооружали нехитрое угощенье. Садились друг против друга и начинали разговаривать. Время на кухоньке летело незаметно. А мы все говорили, говорили... Про нашу общую "Комсомолку", про то, что случилось со страной, с профессией, со всеми нами.

Владимир Снегирев

***

Дорогая Инна Павловна, добрый вечер!

Если судить о внутреннем мире людей по сегодняшним СМИ, то мы больше не знаем сомнений, не терзаемся вопросами. Спрашивают теперь только у Гугла и Яндекса. В поисковую строку забиваешь вопрос "Зачем я живу?" и до конца жизни читаешь 35 миллионов ответов. О звездах, о тайнах бытия, о смысле жизни никто больше не пишет журналистам. Редакции вздохнули с облегчением и ликвидировали отделы писем. Советская журналистика изучается сегодня студентами журфаков как некий забавный феномен, как тупиковая ветвь эволюции СМИ. Впрочем, некоторые биологи говорят, что и сам человек - тупиковая ветвь.

Ваш Дмитрий Шеваров

***

Дорогая Инна Павловна!

Простые истины, о которых Вы говорили и нам, и читателям в газетной рубрике с этим названием, были земны и мудры, и как-то по-женски созидательны. Помню свое удивление Вашим очерком о Пугачевой, весьма нелюбимой мной. Но Вы заглянули под маску примадонны... Инна Павловна, на мой взгляд, если есть примадонна журналистики - то это Вы!

Элла Щербаненко

***

Дорогая Инна Павловна!

Пока есть Вы, в нашей профессии, уже попавшей не в одну неприличную историю, заложившую в угоду профиту и желтой конкуренции не одну вечную истину, камертон существует. Часто вспоминаю Ваше: бывают времена, когда надо гордиться не тем, что напечатали, а тем, что мы это не напечатали.

Ядвига Юферова

***

Дорогая Инна Павловна!

У меня в памяти все время всплывают Ваши очерки, не самые громкие - например, про председателя колхоза, которого ударил подчиненный. Председатель была женщиной, а подчиненный - мужчиной. В Ваших очерках собраны "модели" бытия. Они не забываются, как школьные пощечины или студенческая переписка, потому что несут в себе что-то большее, чем само событие и мораль вокруг него.

Елена Яковлева

Кто есть кто

Геннадий Бочаров - известный писатель и репортер

Лидия Графова - председатель исполкома Форума переселенческих организаций

Павел Гутионтов - секретарь Союза журналистов России

Виктор Дюнин - пенсионер

Зоя Ерошок - обозреватель "Новой газеты"

Леонид Загальский - продюсер и ведущий на радио "Культура"

Виталий Игнатенко - президент Всемирной ассоциации русской прессы

Михаил Кожухов - телеведущий

Игорь Коц - шеф-редактор журнала "Родина"

Александр Куприянов - главный редактор "Вечерней Москвы"

Ольга Кучкина - писатель, драматург

Юрий Лепский - первый зам. главного редактора "Российской газеты"

Дмитрий Муратов - главный редактор "Новой газеты"

Вячеслав Недошивин - писатель

Борис Панкин - лауреат Государственной премии СССР

Георгий Пряхин - генеральный директор издательства "Художественная литература"

Юрий Рост - обозреватель "Новой газеты"

Владимир Снегирев - собственный корреспондент "Вечерней Москвы"

Дмитрий Шеваров - обозреватель "Российской газеты"

Элла Щербаненко - директор по связям с общественностью международного конкурса "Живая классика"

Ядвига Юферова - зам. главного редактора "Российской газеты"

Елена Яковлева - редактор отдела "Российской газеты"

Дорогая Инна Павловна!

Дорогая Инна !

Мы встретились с тобой благодаря случаю. В 1956 году я приехала к родителям в Сталинград. Проезжая через город Волжский, увидела вывеску - "Многотиражная газета "Сталинградгидростроя". Пошла искать редактора: "Хочу у вас работать". Сейчас даже трудно передать, как мы стремились попасть на большие стройки! Редактор мне сказал: "А Вы будете ездить в котлован?" - "Конечно! Зачем бы я к вам пришла". - "У меня мужиков полно. Никто не хочет туда спускаться. В котлован ездит только Инна Руденко. Если Вы обещаете, что будете стараться, как и она, пришлю Вам вызов".

Помнишь, Инна, как ты повезла меня первый раз в котлован? Мы спускались по обочине разбитой дороги в клубах пыли. Мимо мчались груженые бетоном самосвалы. Потом я увидела, как ты бесстрашно пошла по доскам над блоками, в которых пузырился бетон. "Если свалишься, ведь не выбраться", - со страхом думала я. Но пришлось следом за тобой ступить на шаткие мосточки.

Наступили холода. Сначала мы переправлялись через Волгу на старом катере, который пробирался между льдинами. Но потом Волга встала. Мы пошли к пилонам канатной дороги, которые своим острием, казалось, уходили в облака. К этим пилонам на высоте примерно десятиэтажного дома был приварен пешеходный мостик, раскачивающийся над Волгой. Внутри пилона - маршевые лестницы. Было холодно и страшно. Нас бегом обгоняли рабочие, еще сильнее раскачивая "канатку". Под ногами - дощечки, через которые виднелся волжский лед. По ним идти целый километр. Но самый жуткий отрезок пути был на правом берегу. Здесь нельзя было просто шагнуть с мостика на пилон. Надо было буквально ползти по металлическому квадрату, обхватив его руками и ногами. А под тобой пропасть...

В прошлом году, лежа в больнице после операции, вспомнила эти наши с тобой походы над Волгой и решила пошутить. Позвонила тебе: "Инночка! Не пора ли нам собираться на "канатку"?" В трубке раздался твой заразительный смех.

Твоя Людмила Овчинникова


Инночка!

Все, чем, надеюсь, я отличаюсь (в лучших проявлениях) от других, хочется предъявить любимой. Не особенно другу, точно - не читателю, этому многоголовому монстру, не зрителю, нет - любимой. Сложность заключается в том, что любимые и любящие на протяжении жизни меняются. А те, что задерживаются - изменяются. У каждой свой вкус и оценки разные. Как удержаться на заданном тобой же уровне? Для кого писать? Для кого лицедействовать?

Надо быть однолюбом, как я, в каком-то смысле. Во всяком случае с середины шестидесятых годов у меня единственная и неизменная привязанность - Инна Павловна Руденко. Для нее я пишу, стараюсь и кувыркаюсь.

Господи, как она смеялась на наших "капустниках", как доброжелательна и одновременно строга в оценках моих заметок. Какой поразительно добрый и умный она товарищ. И верный, и верный!

Инночка! Я тебя люблю всегда. Ты излучаешь тепло, которое и есть - жизнь.

Спасибо тебе за все. И за меня.

Нежно твой Юра Рост


Итак, дорогая Инна, у тебя Юбилей.

И сколько бы ни было на твоем счету десятков лет, не могу не упомянуть, что, по крайней мере, шесть из них мы знаем другу друга.

В те дни, услышав звонкий девичий голос, я заглянул на собрание коллег курсом младше и увидел девушку с толстенной русой косой до щиколоток. Звенящим от гнева и сострадания голосом она защищала от упреков в стиляжничестве и преклонении перед иностранщиной парочку лоботрясов-однокурсников, стоявших тут же со склоненными в притворном раскаянии головами.

Видно, каждому свое на роду написано. Тебе выпало, с тех немыслимо далеких уже лет, защищать несправедливо притесняемых, облыжно обвиняемых, непонятых, незаслуженно обиженных, стоять вечным часовым на страже ее Величества Cправедливости. Докопаться до нее в самых запутанных личных и общественных ситуациях никто лучше тебя не умел. Этому призванию ты верна и сегодня.

Твой метод защиты справедливости - нападение на тех, кто ее попирает. Верность! Вот еще одна, увы, не универсально распространенная ценность, с которой ты не разлучаешься всю твою жизнь.

Верность профессии, "Комсомолке", верность родителям и детям, любимому человеку, друзьям. И, в конце концов, а точнее прежде всего - верность самой себе, чем и объясняется все остальное.

Твой Борис Панкин


Обложка сборника писем Инне Павловне Руденко / Родина

В сборник, изданный "Российской газетой" (здесь работает много выходцев из "Комсомолки"), вошли 62 письма Инне Руденко от ее друзей, соратников, учеников. Редакция "Родины" сердечно присоединяется к поздравлениям.



Общество Утраты РГ-Фото
Добавьте RG.RU 
в избранные источники