Новости

05.06.2017 15:25
Рубрика: "Родина"

Ежовские рукавицы

Текст: Юрий Борисёнок (кандидат исторических наук) , Александр Шишков (кандидат исторических наук)
Старший писарь Николай Ежов жестко редактировал свою революционную биографию1
Зловещий 1937 год пришелся на 20-летие советской власти. И сопровождался резким сокращением действующих лиц революции, еще недавно считавшихся ее лидерами. Место репрессированных заняли молодые соратники Сталина, среди которых оказался и Николай Ежов.
Эпоха Большого террора оперативно ретушировала фотографии. Эпоха Большого террора оперативно ретушировала фотографии.
Эпоха Большого террора оперативно ретушировала фотографии.

В революционную эпоху человеку, имя которого неразрывно связано с Большим террором, исполнилось всего 22 года.

Стальные ежовы рукавицы. Рис. Б. Ефимова. 1937 год


"Сверкая булатом, он смело ведет..."

Осенью 1938 года миллионы читателей 1-го издания "Краткого курса истории ВКП(б)" увидели его фамилию среди уполномоченных ЦК партии большевиков, делавших революцию на местах: "На Западном фронте, в Белоруссии, подготовлял к восстанию солдатскую массу т. Ежов". Из живых к тому времени участников событий 1917-го положительной оценки, если не считать Сталина, удостоились помимо Ежова лишь пятеро: Ворошилов, Молотов, Л. Каганович, Ярославский и Жданов.

Но в чем заключались революционные заслуги Николая Ивановича, современникам уяснить было непросто. Даже после разъяснений акына Джамбула (1937):

Я прошлое помню.
В закатах багровых
Я вижу сквозь дым комиссара Ежова.
Сверкая булатом, он смело ведет
В атаки одетый в шинели народ.

Прозаикам приходилось еще сложнее. Александр Фадеев так и не довел до печати биографию Ежова, называя своего героя "сыном нужды и борьбы", но не обнаружив на его жизненном пути ничего конкретного. Некоторые подробности обнародовал в своей брошюре будущий академик Исаак Минц (1896-1991), восторгавшийся работой большевика Ежова в 5-х артиллерийских мастерских Северного флота в Витебске2. А статью о подвигах будущего главы НКВД, написанную латышским коммунистом Арвидом Дризулом (1890-1939) для журнала "Партийное строительство", категорически "зарубил" сам Ежов...

Что же не понравилось Николаю Ивановичу в хвалебном тексте?


Солдат Николай Ежов (справа) в Витебске. 1916 год. / РГАСПИ

"Редко когда выступал на больших митингах..."

Статья Дризула была написана обстоятельно и в стилистике эпохи; главный герой выписан сугубо положительно, прочие витебские большевики не упоминаются вовсе, а тыловой Витебск объявлен "одним из решающих плацдармов Великой Октябрьской социалистической революции"3. Молодой солдат Ежов, по версии Дризула, призывается на Первую мировую войну, но, будучи противником власти, до фронта не доезжает: "Уволенный в числе нескольких сот рабочих за борьбу против империалистической войны, товарищ Ежов попадает в 3-й запасной батальон, находящийся в Петрограде. Попав в этот батальон, рабочие-путиловцы организовали своеобразную забастовку как протест против бессмысленной муштры. Командование было вынуждено расформировать этот батальон: часть солдат отправили на фронт, а путь зачинщиков забастовки, в том числе и тов. Н.И. Ежова - штрафной батальон в далеком местечке Медведь Новгородской губернии. Царское правительство боялось отправить на фронт революционно настроенных солдат. Их перевели в команду нестроевых Двинского военного округа в Городок, где собралось около двух тысяч"4.

Из этого Городка в 30 км от Витебска Ежов, как уверял Дризул, и попал в конце 1915 года в 5-е мастерские. И уже тогда это был "большевистский массовик-агитатор, умеющий организовать массы вокруг партии Ленина-Сталина".

Дьявол, как говорят, таится в деталях. Автора можно понять: в 1930-е годы образ пламенного большевика никак не сочетался со службой царскому режиму. Но реальные документы свидетельствуют о том, что Ежов в том самом 1915-м пошел служить в царскую армию "охотником", т.е. добровольцем5. Правда, его фронтовые будни длились совсем недолго, с конца июля по 14 августа 1915 г., когда в разгар кровопролитных боев под Олитой (ныне Алитус в Литве) Ежова отправили в госпиталь по болезни. Но, как бы то ни было, в витебские мастерские он попал только в июне 1916 г.

И уж совершенно точно молодой солдат, определенный в "рядовые для хозяйственных надобностей", не был большевиком до августа 1917 года.

А еще Арвид Дризул, член партии с 1913 года, неосторожно отозвался о том, что "товарищ Н.И. Ежов сам редко когда выступал на больших митингах. Его характерной чертой было "меньше слов - больше дела"6. Но партиец со стажем, работавший в одних мастерских со своим героем, должен был знать другого, активного Ежова.

Все это никак не могло понравиться Николаю Ивановичу, делавшему стремительную карьеру. Ведь свою революционную биографию будущий "железный нарком" начал корректировать еще в начале 1920-х годов.


Н. И. Ежов (в первом ряду в центре) в годы Гражданской войны.

"Ты помнишь, верно, нашу совместную работу..."

Тогда, узнав о готовящейся в Витебске книге про подвиги местных большевиков в октябре 1917-го, Ежов сам проявил инициативу. И отправил послание ответственному (то есть первому) секретарю Витебского губкома Борису Пинсону (1892-1936) в стиле еще не написанных тогда изречений сыновей лейтенанта Шмидта:

"Ты помнишь, верно, нашу совместную работу в Витебске в 1917 году?.. Я припоминаю свою работу в пятой артиллерийской мастерской, припоминаю технику распространения "Правды", сбор денежных средств... Вспоминаю, как ко мне подошел член комитета тов. Шифрес и сказал: "Нам необходимо, товарищ Ежов, организовать во всех частях ячейки, вы будете работать со мной". Шел я тогда в казарму и ног под собой не чувствовал - мне поручили серьезную работу! Затем вспоминаются время военного сбора и другие яркие боевые моменты Октября. Как-то ты ко мне подошел и от имени комитета похвалил мою деятельность - в тот момент я был на "десятом небе". С удовольствием припоминаю, как по поручению комитета я наладил связь с заключенными нашими товарищами... Но больше всего мне запомнился Великий Октябрьский переворот и наша встреча в первом штабе. Ты, заметив меня, быстро подошел и, пожав мне руку, несколько раз крепко поцеловал. Этого мгновения, великого и счастливого, я никогда не забуду"7.

Борис Пинсон, возглавлявший в 1917 году витебский военно-революционный комитет, "брата Колю" вспомнил, фрагмент ежовского письма в книгу вставил. И для пущей убедительности назвал его фамилию среди тех, кто познакомился с ним в апреле 1917 года после возвращения из ссылки: "Помнится, что среди этих товарищей были... и солдаты починочной мастерской Баранов, Рабкин, Ежов"8.

Для карьеры Николая Ивановича это судьбоносная строчка: лишний месяц членства в партии был по тем временам на вес золота. В итоге Ежов, реально пополнивший ряды РСДРП 3 августа 1917 года9, стал указывать месяцем вступления май, а с 1927 года и март. Тогда же в анкетах будущий нарком стал приводить сказочные подробности: о том, как стал организатором отрядов Красной гвардии и комиссаром станции Витебск, как разоружал казаков и польских легионеров, ехавших на помощь Временному правительству10...

Нарком внутренних дел СССР Н.И. Ежов.

На самом деле солдат Ежов был рад и тому, что 1 апреля 1917 года ему "за отлично-усердную службу при хорошем поведении" присвоили звание младшего мастерового, а в июле повысили до старшего писаря11. И, разумеется, в дни Октября он не был никаким вожаком масс. Реальный вожак витебских большевиков Пинсон был активным троцкистом, его расстреляли 25 ноября 1936 года, когда Ежов уже два месяца руководил НКВД.

Не помогло знакомство с наркомом и упомянутому в его письме Александру Шифресу (1898-1938), одно время начальнику Военно-политической академии РККА. Приговор в отношении него привели в исполнение 25 сентября 1938 года.

Несвоевременная статья о вожде дорого обошлась и Арвиду Дризулу, который на момент ее написания работал в комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) (ее председателем параллельно службе в НКВД состоял Ежов). Карьера Арвида Яковлевича была не слишком приметной, но квартира в правительственном "доме на Набережной" (ул. Серафимовича, 2) у него была и терять ему было что. Неудивительно, что в славящем Ежова тексте так отчетливы мотивы особой значимости витебских латышей: "После июльских событий большевистским центром стали 5-е механические мастерские. Отсюда шли связи к большевикам 4-го авиационного парка и латышскому району, где имелся полулегальный латышский клуб, широко использованный нами для партийной работы"12.

Ради этих строк и писал статью латышский большевик - в надежде на то, что это обеспечит ему по крайней мере личную безопасность.

Тщетно.

Покаянное письмо Арвида Дризула заведующему секретариатом Сталина: "Я как дурень, не поговоривший с руководящими товарищами, послушался редакции журнала "Партийное Строительство", собрал и передал некоторый материал..."


P.S. 30 ноября 1937 года Ежов подписал шифротелеграмму N 49990, которая дала старт "латышской" операции НКВД (16 575 человек расстреляно). Никаких исключений для биографа наркома не полагалось: Дризул был арестован еще при Ежове, 15 сентября 1938 года, по обвинению в подготовке терактов, а расстрелян 26 февраля 1939 года.

Уже при Берии.


1. Статья подготовлена при поддержке ГРФФИ, проект N 17-21-01011 и БРФФИ, проект N 17Р-032.
2. Минц И.И. Великая социалистическая революция в СССР. М., 1937. С. 52.
3. РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 51.
4. Там же. Л. 52-53.
5. Павлюков А. Ежов. Биография. М., 2007. С. 12-15.
6. РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 57.
7. Красная быль. Большевики в Витебске. Витебск, 1923. С. 36.
8. Там же.
9. Петров Н., Янсен М. "Сталинский питомец" - Николай Ежов. М., 2008. С. 14.
10.РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 61-65.
11. Павлюков А. Указ. соч. С. 16.
12. РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1. Д. 270. Л. 59.

Николай Ежов: Прошу не репрессировать моих родственников...

Заполняя анкету, в графе "образование" Николай Иванович Ежов записал: "неоконченное низшее". Ни один палач в мире не мог бы похвастаться такими "профессиональными успехами", как этот относительно молодой человек (он не дожил до 45 лет), имевший в качестве основных специальностей мирные профессии - портного и слесаря.

В архиве Лубянки хранятся 11 томов уголовного дела N 510 по обвинению наркома внутренних дел Ежова. На обложке надпись: "Хранить вечно". "Родина" приводит фрагменты из материалов дела.


"Пули сплющены после выстрелов..."

Арест и обыск Николая Ежова производил капитан госбезопасности Щепилов. На следующий день он направит начальнику третьего спецотдела НКВД рапорт, в котором подробно перечислит увиденное.

НАЧАЛЬНИКУ 3 СПЕЦОТДЕЛА НКВД ПОЛКОВНИКУ тов. ПАНЮШКИНУ

РАПОРТ

Докладываю о некоторых фактах, обнаружившихся при производстве обыска в квартире арестованного по ордеру N 2950 от 10 апреля 1939 года ЕЖОВА Николая Ивановича в Кремле:

При обыске в письменном столе в кабинете ЕЖОВА, в одном из ящиков мною был обнаружен незакрытый пакет с бланком "Секретариат НКВД", в пакете находились 4 пули (три от патронов к пистолету "Наган" и одна, по-видимому, от патрона к револьверу "Кольт").

Пули сплющены после выстрела. Каждая пуля была завернута в бумажку с надписью карандашом на каждой "Зиновьев", "Каменев", "Смирнов" (причем в бумажке с надписью "Смирнов" было две пули).

По-видимому, эти пули присланы Ежову после приведения в исполнение приговора над Зиновьевым, Каменевым и др.

Указанный пакет мною изъят. < >

При осмотре шкафов в кабинете в разных местах за книгами были обнаружены 3 полбутылки (полные) пшеничной водки, одна полбутылка с водкой, выпитой до половины, и две пустые полбутылки из-под водки. По-видимому, они были расставлены в разных местах намеренно.

При осмотре книг в библиотеке мною были обнаружены 115 штук книг и брошюр контрреволюционных авторов, врагов народа, а также книг заграничных белоэмигрантских: на русском и иностранных языках. Книги, по-видимому, присылались ЕЖОВУ через НКВД. Поскольку вся квартира мною опечатана, указанные книги оставлены в кабинете и собраны в одном месте. < >

10 апреля 1939 года.


Жена Николая Ежова Суламифь Соломоновна Хаютина (Файгенберг) с дочерью Натальей. / commons.wikimedia.org

"Подготовляли на 7 ноября 1938 года путч..."

Через две недели после ареста обычным карандашом Ежов пишет записку на имя Лаврентия Берии.

"Лаврентий! Несмотря на всю суровость выводов, которые я заслужил и воспринимаю по партийному долгу, заверяю тебя по совести в том, что преданным партии, т. Сталину останусь до конца. Твой Ежов".

Спустя три месяца после ареста Ежова, 11 июня 1939 года, комиссар государственной безопасности третьего ранга Б.З. Кобулов своей подписью заверил постановление о привлечении Николая Ивановича к уголовной ответственности.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

г. Москва, 1939 года, июня 10 дня < >

НАШЕЛ:

Показаниями своих сообщников, руководящих участников антисоветской, шпионско-террористической, заговорщической организации - ФРИНОВСКОГО, ЕВДОКИМОВА, ДАГИНА, - и другими материалами расследования ЕЖОВ изобличается в изменнических, шпионских связях с кругами Польши, Германии, Англии и Японии.

Запутавшись в своих многолетних связях с иностранными разведками и начав с узко шпионских функций передачи им сведений, представляющих специально охраняемую государственную тайну СССР, ЕЖОВ затем по поручению правительственных и военных кругов Германии и Польши перешел к более широкой изменнической работе, возглавив в 1936 году антисоветский заговор в НКВД и установив контакт с нелегальной военно-заговорщической организацией в РККА.

< >

Подготавливая государственный переворот, ЕЖОВ готовил через своих единомышленников по заговору террористические кадры, предполагая пустить их в действие при первом удобном случае, ЕЖОВ и его сообщники ФРИНОВСКИЙ, ЕВДОКИМОВ и ДАГИН практически подготовляли на 7 ноября 1938 года путч, который, по замыслу его вдохновителей, должен был выразиться в совершении террористических акций против руководителей партии и правительства во время демонстрации на Красной площади в Москве.

< >

Руководствуясь статьей 91 УПК,

ПОСТАНОВИЛ:

Привлечь ЕЖОВА Н.И. к уголовной ответственности по признакам ст.ст. 58-1 "а", 58-5, 19-58 п.п. 2 и 8, 58-7, 136 "г", 154 "а" ч. 2 УК РСФСР и приступить к следственному производству по его делу. < >

СТ. СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ НКВД СССР, СТ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУД. БЕЗОПАСНОСТИ СЕРТИЕНКО


Во время работы съезда, 19 марта 1939 года, Ежов написал Сталину записку - карандашом на клочке бумаги: "Очень прошу Вас, поговорите со мной одну минуту. Дайте мне эту возможность". / РГАСПИ

"Я почистил 14 000 чекистов..."

Допрашивали бывшего наркома обычно ночью заместители начальника следственной части НКВД СССР старший лейтенант государственной безопасности А.А. Эсаулов и капитан госбезопасности Б.В. Родос. Через несколько месяцев, когда Ежов предстанет перед Военной коллегией Верховного суда Союза ССР, он признается в том, что все его показания на следствии были выбиты под пытками. Зная по воспоминаниям множества очевидцев о жестокости Эсаулова и Родоса, в этом вряд ли следует сомневаться (Родоса расстреляли, Эсаулова уволили в запас в январе 1952 года в звании генерал-майора. Умер в июне 1954го).

Так или иначе, Ежов признался во всех инкриминируемых ему преступлениях.

2 февраля 1940 года подготовительное заседание Военной коллегии Верховного суда Союза ССР под председательством армвоенюриста Ульриха определило: "Дело заслушать в закрытом судебном заседании, без участия обвинения и защиты и без вызова свидетелей, с применением закона от 1 декабря 1934 года".

Суд состоялся в тот же день. Приводим с сокращениями последнее слово Николая Ежова:

"Я долго думал, как я пойду на суд, как я должен буду вести себя на суде, и пришел к убеждению, что единственная возможность и зацепка за жизнь - это рассказать все правдиво и по-честному.

Вчера еще в беседе с БЕРИЯ он мне сказал: "Не думай, что тебя обязательно расстреляют. Если ты сознаешься и расскажешь все по-честному, тебе жизнь будет сохранена".

После этого разговора с БЕРИЯ я решил: лучше смерть, но уйти из жизни честным и рассказать перед судом только действительную правду.

<...>

Никакого заговора против Партии и Правительства я не организовывал, а, наоборот, все зависящее от меня я принимал к раскрытию заговора. В 1934 году, когда я начал вести дело "О кировских событиях", я не побоялся доложить в Центральном Комитете о ЯГОДЕ и других предателях ЧК. Эти враги, сидевшие в ЧК, нас обводили и ссылались, что это дело рук латвийской разведки. Мы этим чекистам не поверили и заставили их открыть нам правду и участие в этом деле правотроцкистской организации. Будучи в Ленинграде в момент расследования дела об убийстве КИРОВА, я видел, как чекисты хотели замазать это дело. По приезде в Москву я написал обстоятельный доклад по этому вопросу на имя СТАЛИНА, который немедленно после этого собрал совещание.

При проверке партдокументов, по линии КПК и ЦК ВКП (б), мы много выявили врагов и шпиков разных мастей и разведок. Об этом мы сообщали в ЧК, но там почему-то не производили арестов. Тогда я доложил СТАЛИНУ, который, вызвав к себе ЯГОДУ, приказал ему немедленно заняться этими делами. ЯГОДА этим был очень недоволен, но был вынужден производить аресты лиц, на которых мы дали материалы.

Спрашивается, для чего бы я ставил неоднократно вопрос перед СТАЛИНЫМ о плохой работе ЧК, если бы я был участником антисоветского заговора.

< >

Придя в органы НКВД, я первоначально был один. Помощника у меня не было. Я вначале присматривался к работе, а затем уже начал свою работу с разгрома польских шпионов, которые пролезли во все отделы органов ЧК. В их руках была советская разведка. Таким образом, я, "польский шпион", начал свою работу с разгрома польских шпионов. После разгрома польского шпионажа я сразу же взялся за чистку контингента перебежчиков. Вот так я начал свою работу в органах НКВД.

Я почистил 14 000 чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил. У меня было такое положение. Я давал задание тому или иному начальнику отдела произвести допрос арестованного и в то же время сам думал:

"Ты сегодня допрашивай его, а завтра я арестую тебя". Кругом меня были враги народа, мои враги. Везде я чистил чекистов. Не чистил их только лишь в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на деле же получилось, что я под своим крылышком укрывал диверсантов, вредителей, шпионов и других мастей врагов народа.

Меня обвиняют в морально-бытовом разложении. Но где же факты? Я 25 лет на виду в партии. В течение этих 25 лет все меня видели, любили за скромность, за честность. Я не отрицаю, что я пьянствовал, но я работал как вол. Где же мое разложение?

< >

Все то, что я говорил и сам писал о терроре на предварительном следствии, - "липа".

Я кончаю свое последнее слово. Я прошу Военную Коллегию удовлетворить следующие мои просьбы:

Судьба моя очевидна. Жизнь мне, конечно, не сохранят, т.к. я и сам способствовал этому на предварительном следствии. Прошу одно - расстреляйте меня спокойно, без мучений.

Ни суд, ни ЦК мне не поверят о том, что я невиновен. Я прошу, если жива моя мать, обеспечить ей старость и воспитать мою дочь.

Прошу не репрессировать моих родственников-племянников, т.к. они совершенно ни в чем не повинны.

< >

Я прошу передать СТАЛИНУ, что я никогда в жизни политически не обманывал партию, о чем знают тысячи лиц, знающие мою честность и скромность.

Прошу передать СТАЛИНУ, что все то, что случилось со мною, является просто стечением обстоятельств и не исключена возможность, что и враги приложили свои руки, которых я проглядел.

Передайте СТАЛИНУ, что умирать я буду с его именем на устах".

ПРИГОВОР

Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР приговорила:

Ежова Николая Ивановича подвергнуть высшей мере уголовного наказания - расстрелу с конфискацией имущества, лично ему принадлежащего.

Приговор окончательный и на основании постановлений ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года приводится в исполнение немедленно".

Ежова расстреляли через два дня.

Справка об этом завершает 1-й том уголовного дела под номером 510.

Секретно

СПРАВКА

Приговор о расстреле Ежова Николая Ивановича приведен в исполнение в гор. Москве 4.2.1940 г. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в особом архиве 1го Спецотдела НКВД СССР, том N 19, лист N 186.

Нач. 12 отд-ния 1 Спецотдела НКВД СССР лейтенант госбезопасности КРИВИЦКИЙ

Кто был никем, тот стал ничем

Имя и фамилия - стандартные: Николай Иванович. Не зацепишься. Фамилия, правда, "значимая", навсегда прописавшая ежовщину в истории, но это проявилось только после того, как носитель фамилии стал главным винтиком Большого террора.

Винтик. Приводной ремень. Ничего живого не сохранилось в памяти современников.

Система аннулировала его так же просто, как он сам аннулировал других. А для верности еще и вычистила с фотографий, где он преданно сопутствует товарищу Сталину.

Ежов предчувствовал это. Что-то изначально самоубийственное было в его жизненном выборе. Он мог бы стать и портным, и слесарем, как миллионы его товарищей по классу. Но предпочел стать... никем. Нерассуждающим исполнителем "воли партии".

Стать НИКЕМ, чтобы стать ВСЕМ.

И уже окончательно обрушиться в "ничто".

Только и успел написать Берии: я заслужил всё... по партийному долгу... я остаюсь преданным партии и тов. Сталину до конца...

Конец предопределен.

И что осталось от жизни, от самоубийственного полета из "ничего" во "всё" и обратно в "ничто"?

Полки книг, конфискованных у подследственных.

Не читаны. Но хорошо закрывают то, что надо спрятать. Разных калибров пистолеты да разных марок бутылки с водкой...

А в подсознании палача прячется главное - ожидание расплаты. "Сегодня ты допрашиваешь, а завтра я буду допрашивать тебя".

Приговор принял - как должное. К стенке встал - с именем тов. Сталина на устах.

Только и хватило человеческого - попросить не расстреливать родственников.

Но вряд ли и родственники (если их и впрямь не репрессировали) отваживались вспоминать его.

Вспомним наркома Ежова с жалостью и без злобы. Он сам выбрал свою судьбу: решил стать никем... и стал им.