1 октября 2017 г. 13:06

Младший сержант Феликс Сухановский: Кубинцы нас уговаривали: "Камрад, пускай ракету!"

Феликс Александрович Сухановский. Фото: из личного архива
Феликс Александрович Сухановский. Фото: из личного архива
Мой отец, Феликс Александрович Сухановский, младший сержант роты ИТР 181 ракетного полка 50-й Краснознаменной ракетной дивизии 43-й Краснознаменной ракетной армии, впервые вскользь рассказал о своей кубинской эпопее только в конце 80-х годов. Разговорился лишь совсем недавно. Я записал его рассказ, выдержки из которого предлагаю "Родине".

Алексей Сухановский, Архангельск


Молчание "сарафанного радио"

В армию меня призвали с первого курса Архангельского лесотехнического института, уже в 22 года. "Учебку" закончил младшим сержантом, начальником радиостанции, попал служить в инженерно-техническую роту. Начальником нашего дивизиона был подполковник Герасимов, суворовец, вежливый, жесткий, фигуристый строевик.

Всезнающее "сарафанное радио" оказалось то ли глухим, то ли немым: никаких слухов о том, куда нас отправляют не циркулировало. Просто в одну из ночей в конце сентября 1962 года нас подняли по тревоге и на крытых грузовиках отправили в порт Николаева. Оттуда в неведении плыли семнадцать суток, не имея понятия о пункте назначения. Выгрузились в кромешную ночь, проходя на пирс к грузовикам через коридор автоматчиков. Некоторых, совершенно убитых морской качкой, тащили на руках. Где мы - неизвестно. Тьма - кромешная. Созвездия - не пойми какие...

В шесть утра встало солнце, и мы увидели пальмы. Только позже узнали, что стоим лагерем в сельской местности у Лос-Паласиоса неподалеку от Сан-Кристобаля к юго-западу от Гаваны.


Р-14 - советские ракеты среднего радиуса действия.

"Камрад-камрад, нажимай!"

Расположились в довольно большом периметре, обнесенном колючей проволокой. Охрану несли кубинские солдаты, которым, как сказал наш ротный, капитан Кологреев, было сказано самим Фиделем: "Если хоть с одним из русских что-то случится, расстреляю". Но за все время ни диверсий, ни провокаций в наших местах не было. Только каждый день над расположением летали американские разведывательные самолеты.

Настроение у ребят было разное. Кто повесил нос, говоря, мол, тут наша могила, не выберемся отсюда вовек. Кто, нисколько не унывал, молча делал свое дело, а шебутные ленинградцы и вовсе пустились на поиски приключений: наладили контакты с охраной и потом хвастались знакомством с местными девчонками, восхищались кубинским ромом и даже разжились гитарой. Думаю, все, кроме гитары, было враньем и бахвальством.

На четвертый день после высадки собрали стартовые столы, пристыковали головные части ядерных боезарядов к ракетам, заправили их, поставили в боевое положение, навели на цели - и с 25 октября ждали приказа на пуск в полной готовности.

Такой нашу боевую позицию под Сан-Кристобалем запечатлели для истории американские авиаразведчики: два стартовых стола, длинные палатки, командный пункт, кабельные магистрали, парк тягачей и заправщиков с топливом ТМ185 и окислителем АК27И, колонны машин, раскисшие от дождя дороги среди прореженного пальмового леса...

Всего напряжения ситуации мы не ощущали, хотя понимали, что пуск всего лишь одной Р-12 - и начнется всемирный ад. Каждая ракета мощностью в одну мегатонну - 50 хиросим. Кубинцы, видя нашу мощь, радостно уговаривали: "Камрад-камрад, нажимай-нажимай, пускай ракету! Покажем этим американцам!" Сильно обижались, что мы не врежем своей дубиной по Штатам. Приказа не было. И мы ждали.


Ротный интернационал

Еще в Союзе нам говорили, что надо опасаться компонентов ракетной заправки, иначе "детей не будет". Помню, стоишь на посту охраны склада топлива, а солнце печет резервуары и через предохранительные клапана периодически с пыханьем вылетают желтые облачка газа...

Меж тем до нас доходили сведения, что после установки наших ракет во Флориде началась дикая паника. Все население полуострова со страху ломанулось вглубь Америки. Конечно, тут любому поплохеет, когда ядерные ракеты у тебя под носом наготове стоят...

Все это длилось не так долго, но запомнилось, как сквозь туман. Еще на подходе к Кубе у меня началась аритмия сердца. Правда, что со мной происходит, я не понимал - всего трясет, колотит, пульс сумасшедший... В таком самочувствии прошла и вся моя кубинская эпопея. Не в лучшем состоянии были и мои товарищи. Возможно, сказались условия морского перехода, возможно, повлиял тропический климат с резким перепадом ночных и дневных температур. Не добавляли настроения постоянные контакты с фантастическими насекомыми - они там здоровенные, ядовитые и омерзительные. Так что не особо я на Кубе резвился, больше отлеживался в палатке. Воспоминания остались смутные и тяжкие.

Жизнь протекала в расположении роты, в которой был полный советский интернационал: осетины, армянин, старшина-чеченец, азербайджанец, грузин, таджики, ну и братья-славяне в великом множестве. Жили дружно. Потерь не имели. Никто не заболел. Обошлось даже без вшей. Досуг коротали кто как умел и по сути его заменяли политинформации, которые проводили замполит или комбат: обстановка сложная, но стабильная и потому скоро - домой! Знаменитых кубинских сигар не видели, да и курильщиков у нас в роте было всего пара человек. Денег нам не выдавали, а солдатскую зарплату получили уже в Союзе сполна.


Фотография ракет среднего радиуса действия на базе в Сан Кристобале сделана с борта самолета-разведчика Vought RF-8A Crusade. / AP

"Дали им шороху!"

Работы для нашей роты так и не нашлось - простояли наготове всю кубинскую спецоперацию.

28 октября мы получили команду сворачиваться и грузиться на суда. 29 октября наш полк был снят с боевого дежурства.

В порт Николаева мы пришли в первых числах декабря. Ощущали себя победителями, радовались, что вернулись живыми и здоровыми. "Дали им шороху!".

Через три дня радисты сказали, что по радио "Голос Америки" передали поздравление подполковнику Герасимову с возвращением и новым заступлением на боевое дежурство. Не думаю, что наше командование было обрадовано такой осведомленностью противника...

Дома о Кубе я не сказал ничего. Очень жалею, что скоро потерял свой фонарик, выданный перед операцией "Анадырь" - единственное, что оставалось моей памятью об Острове Свободы.