1 июня 2018 г. 14:15

Прорыв Боброва

Это у него Евгений Евтушенко учился прорыву свободного русского слова
Так вышло, что книгу Евгения Евтушенко "Моя футболиада" ему по мере сил помогали издать - снабжая поэта фотографиями, вырезками из старых газет, контактными номерами - нынешние сотрудники журнала "Родина". Мы помним его неожиданное признание: "Я учился прорыву свободного русского слова не у профессоров - у великого Севы Боброва. Это чистая правда, что моими учителями в поэзии были не только наши классики, но и замечательные мастера мяча, которых я имел счастье видеть".
Великий футболист Всеволод Бобров на поле
Великий футболист Всеволод Бобров на поле

...и под обложкой книги Евгения Евтушенко "Моя футболиада".

Он любил футбол, по которому мы так соскучились. Честный, искренний, беззаветный. Потому в канун московского чемпионата мира - эх, как болел бы на нем Евгений Александрович! - мы решили опубликовать подборку стихов из "Моей футболиады".


Шаляпин русского футбола

Вихрастый, с носом чуть картошкой -
ему в деревне бы с гармошкой,
а он - в футбол, а он - в хоккей.
Когда с обманным поворотом
он шел к динамовским воротам,
аж перекусывал с проглотом
свою "казбечину" Михей.

Кто - гений дриблинга, кто - финта,
А он вонзался, словно финка,
насквозь защиту пропоров.
И он останется счастливо
разбойным гением прорыва,
бессмертный Всеволод Бобров!

Насквозь - вот был закон Боброва.
Пыхтели тренеры багрово,
Но был Бобер необъясним.
А с тем, кто бьет всегда опасно,
быть рядом должен гений паса -
так был Федотов рядом с ним.
Он знал одно, вихрастый Севка,
что без мяча прокиснет сетка.
Не опускаясь до возни,
в безномерной футболке вольной
играл в футбол не протокольный -
в футбол воистину футбольный,
где забивают, черт возьми!

В его ударах с ходу, с лета
от русской песни было что-то.
Защита, мокрая от пота,
вцеплялась в майку и трусы,
но уходил он от любого,
Шаляпин русского футбола,
Гагарин шайбы на Руси!

И трепетал голкипер "Челси".
Ронял искусственную челюсть
надменный лорд с тоской в лице.
Опять ломали и хватали,
но со штырей на льду слетали,
трясясь, ворота ЛТЦ.
Держали зло, держали цепко.
Таланта высшая оценка,
когда рубают по ногам,
но и для гения несладок
почет подножек и накладок,
цветы с пинками пополам.

И кто-то с радостью тупою
уже вопил: "Боброва с поля!"
Попробуй сам не изменись,
когда заботятся так бодро,
что обработаны все ребра
и вновь то связки, то мениск.
Грубят бездарность, трусость, зависть,
а гений все же ускользает,
идя вперед, на штурм ворот.
Что ж, грубиян сыграл и канет,
а гений и тогда играет,
когда играть перестает.

И снова вверх взлетают шапки,
следя полет мяча и шайбы,
как бы полет иных миров,
и вечно - русский, самородный,
на поле памяти народной
играет Всеволод Бобров!


Эдуард Стрельцов

Ходивший на Боброва с батею
один из дерзких огольцов,
послебобровскую апатию
взорвал мальчишкою Стрельцов.
Что слава? Баба-надоедиха.
Была, как гения печать,
Боброва этика у Эдика -
на грубости не отвечать.
Изобретатель паса пяточного,
Стрельцов был часто обвинён
в том, что себя опять выпячивает,
и в том, что медленен, как слон.
Но мяч касался заколдованный
божественно ленивых ног,
и пробуждался в нём оплёванный
болельщиков российский бог.
И, затаив дыханье, нация
глазела, словно в сладком сне,
какая прорезалась грация
в центростремительном слоне.
В Стрельцове было предзидановское,
но гас он всё невеселей,
затасканный, перезатасканный
компашкой спаивателей.
Позор вам всем, льстецы и спаиватели.
Хотя вам люб футбол, и стих,
вы знаменитостей присваиватели,
влюблённые убийцы их.
Я по мячу с ним стукал в Дрокии -
молдавском чудном городке,
а он не ввязывался в драки и
со всеми был накоротке.
Большой и добрый, в чём-то слабенький,
он счастлив был не до конца.
Тень жгущей проволоки лагерной
всплывала изнутри лица.

Но было нечто в нём бесспорное -
талант без края и конца.
Его - и лагерником - в сборную
во сне включали все сердца.
Его любили, как Есенина,
и в нам неведомый футбол
он, как Есенин, так безвременно
своё доигрывать ушёл.


Дворовый футбол

Футбол дворовый, не ковровый,
со штангами из ржавых труб,
мне корешами был дарован,
и не был жлобским, не был груб.
Футбол был выше пионерства,
сорвиголовством хоть куда.
В нем не было легионерства,
а легион мальчишек - да!
Чья музыка в задорных зовах
заманивала все звончей?
Да это музыка кирзовых,
в заплатках, в трещинах, мячей!
Вся пацанва тогда болела
за Бабича и за Борэля*,
за Хомича и за Бобра.
Мы, чтоб добыть себе билеты,
всю ночь стояли до утра.
Плющиха, Разгуляй, Бутырка -
какая там была притирка! -
ребро к ребру, плечо к плечу,
но слаще все-таки протырка -
во мне все это не притихло -
туда протыриться хочу!
И под удар, симфоний стоящ,
был вдохновенен до седин,
отбив ладони, Шостакович -
болельщик наш номер один.

Люблю футбольную дворовость!
О, сколько в этом есть красы,
когда стрельцовость и бобровость
мне снятся в форвардах Руси.
Порой расстроишься, однако
надежда снова проблеснет.
Давно ли матч-шедевр в Монако
нас вновь объединил в народ?
А за бобровской той породой
по кромке шел и мой глагол,
и в несвободе был свободой
дворовых гениев футбол.


*Борэль - кличка футболиста и хоккеиста ЦДКА, а затем ВВС Александра Виноградова.


"Люблю футбольную дворовость! О, сколько в этом есть красы..." / В. Кругликов \ РИА Новости

Футбол и победа

На станции Зима во время оно
мы собирали в поле колоски,-
не голенькие, словно волоски,
а лишь отяжеленные ядрено.
Там не садились на жнивье вороны -
в холщовых своих сумках изнуренно
до зернышка все дети волокли.
Тысячекратно кланялись мы полю,
чтобы на фронте в пламени, в дыму
солдаты наши ели хлеба вволю -
вот почему себе я не позволю
вновь кланяться на свете никому.
Вернулся я в Москву в чужой шинели,
заштопав еле дырки от шрапнели,
и посвящал стихи вожатой Нелли,
а во дворах мячи уже звенели,
и понял я, как бьет Москва с носка,
но это проходило все бесследно.
Мы жили восхитительно, хоть бедно -
салюты ввысь взметались
                                       предпобедно,
и прорывались в Пруссию войска.
Футбол стал первым признаком
                                               победы,
и с детства были мы футболоведы,
готовые стоять у касс всю ночь.

Кумиры наши после игр по-свойски
мячи носили за собой в "авоське",
и нашим счастьем было им помочь.
Я собираньем колосков испытан.
Я русским полем и войной воспитан.
Жнивьем не зря я ноги исколол.
Но, как во мне война неизгладима,
трава полей футбольных мне родима,
и пара слов с тех пор неразделима
в моей душе: "победа" и "футбол".