22.06.2018 23:31
    Рубрика:

    "Но кони - всё скачут и скачут. А избы - горят и горят..."

    Памяти Наума Коржавина
    22 июня отошел к Господу поэт великой искренности и отчаянного бесстрашия - Наум Коржавин. Он ушел к своим ровесникам, одноклассникам, друзьям, многие из которых погибли на войне. Фигурой он был Санчо Панса, душою - Дон Кихот.

    После "Вариаций из Некрасова" о нем кто-то сказал: наш еврейский Некрасов. Он же говорил о себе без натянутой красивости и был совершенно чужд любой местечковости:

    Я просто русским был поэтом

    В года, доставшиеся мне...

    В антологии русской поэзии ХХ века его стихи занимают, очевидно, не так уж и много страниц, но влияние пылкой и благородной личности Коржавина испытали несколько поколений поэтов - от тех, кто начинал вместе с ним еще до войны, до наших современников. Это именно влияние личности, а не поэтики. Пример того, как можно жить, думать, говорить с оглядкой только на совесть. В 1945-ом его студенчество прервал арест - 20 декабря 1947 года Наума арестовали прямо в общежитии, где он жил в одной комнате с Расулом Гамзатовым и Владимиром Тендряковым. Расул только успел спросить сквозь сон: "Эмка, ты куда?".

    Следователи сочли его "социально опасным" юродивым, отправили в институт Сербского, а через несколько месяцев постановлением Особого совещания при МГБ поэта приговорили к ссылке, что по тем временам было самым мягким приговором из всех возможных. Три года поэт провел в селе Чумаково Новосибирской области, а потом еще три года в Караганде. В 1961 году. 

    А потом была огромная жизнь. Наум Коржавин после короткой оттепели и долгих мытарств в 1973 году эмигрировал в США. Последние годы жил в городке Чапел Хилл (штат Северная Каролина).

    Цензура, политика, толерантность - всё это не существовало для него. Если многие поэты-шестидесятники всегда остро и болезненно чувствовали, где находится предел дозволенного, то Наум Коржавин, кажется, никогда об этом пределе и не задумывался. Ни в сталинское время, ни тем более потом. И никогда не ставил себе в заслугу свою гражданскую смелость. И не чувствовал себя пророком.

    Ровно полвека назад, в 1968 году, Коржавин написал:

    Мы испытали все на свете.

    Но есть у нас теперь квартиры

    - Как в светлый сон, мы входим в них.

    А в Праге, в танках, наши дети...

    Но нам плевать на ужас мира -

    Пьем в "Гастрономах" на троих...

    От "РГ"

    В октябре прошлого года, поздравляя Наума Моисеевича с девяносто вторым днем рождения, мы рассказали об истории появления его новой книги, которой суждено было стать последней (Наум Коржавин. Начальник творчества. Поэмы и стихотворения. Екатеринбург, 2017).

    Эту книгу, вышедшую дружеским тиражом в триста экземпляров, можно назвать воплощением читательской преданности любимому поэту. Тетрадь со стихами, переписанными шестьдесят (!) лет назад, обрела вечность - стала книгой. Вот что в предисловии к ней пишет Наталия Толочко: "Такие стихи, верю я, помогают людям.., оживляют в обществе стремление к справедливости. Просто необходимо, чтобы и в самые трудные времена люди умели быть честными, искренними и сострадательными, - а времена всегда трудные..."

    Наум Коржавин о себе:

    Лет в 12-13 я вместе с приятелем раз в неделю ходил в литкружок при газете "Юный пионер" (жили мы с родителями в Киеве). Почему-то я никогда не сомневался, что я поэт. И лет в 15 у меня уже были стихи как будто бы настоящие. В конце войны поступил в Литинститут. И сразу после войны, в свою сталинистскую пору, иногда дни и ночи проводил в газете "Московский большевик", читал им свои стихи. Относились ко мне там хорошо, однажды заведующий Отделом печати горкома партии объявил мне (он помещался в редакции): "Вам надо устроить вечер с публикацией в газете. Но не нужно никаких манделей (Мандель - моя настоящая фамилия), вы русский поэт, придумайте псевдоним". Причем через час. Я был интернационалистом, Россию любил, но… Легко сказать - возьми псевдоним. Где его за час возьмешь? Фамилий-то много. И в коридоре встретил своего приятеля Елизара Мальцева - сибиряка, будущего лауреата Сталинской премии. Рассказал ему, а он и говорит: "Хочешь, подарю тебе настоящую, кряжистую сибирскую фамилию - Коржавин?" Мне понравилось (действительно, кряжисто звучит), и с той поры я публикуюсь под этой фамилией и, можно сказать, живу с ней.

    Из стихов Наума Коржавина

    Я не был никогда аскетом

    И не мечтал сгореть в огне.

    Я просто русским был поэтом

    В года, доставшиеся мне...

    Зависть

    Можем строчки нанизывать

    Посложнее, попроще,

    Но никто нас не вызовет

    На Сенатскую площадь.

    И какие бы взгляды вы

    Ни старались выплескивать,

    Генерал Милорадович

    Не узнает Каховского.

    Пусть по мелочи биты вы

    Чаще самого частого,

    Но не будут выпытывать

    Имена соучастников.

    Мы не будем увенчаны...

    И в кибитках, снегами,

    Настоящие женщины

    Не поедут за нами.

    1944

    ***

    Гуляли, целовались, жили-были...

    А между тем, гнусавя и рыча,

    Шли в ночь закрытые автомобили

    И дворников будили по ночам.

    Давил на кнопку, не стесняясь, палец,

    И вдруг по нервам прыгала волна...

    Звонок урчал... И дети просыпались,

    И вскрикивали женщины со сна.

    А город спал. И наплевать влюбленным

    На яркий свет автомобильных фар,

    Пока цветут акации и клены,

    Роняя аромат на тротуар.

    Я о себе рассказывать не стану -

    У всех поэтов ведь судьба одна...

    Меня везде считали хулиганом,

    Хоть я за жизнь не выбил ни окна...

    А южный ветер навевает смелость.

    Я шел, бродил и не писал дневник,

    А в голове крутилось и вертелось

    От множества революционных книг.

    И я готов был встать за это грудью,

    И я поверить не умел никак,

    Когда насквозь неискренние люди

    Нам говорили речи о врагах...

    Романтика, растоптанная ими,

    Знамена запылённые - кругом...

    И я бродил в акациях, как в дыме.

    И мне тогда хотелось быть врагом.

    30 декабря 1944

    Усталость

    Жить и как все, и как не все

    Мне надоело нынче очень.

    Есть только мокрое шоссе,

    Ведущее куда-то в осень.

    Не жизнь, не бой, не страсть, не дрожь,

    А воздух, полный бескорыстья,

    Где встречный ветер, мелкий дождь

    И влажные от капель листья.

    1946

    ***

    От дурачеств, от ума ли

    Жили мы с тобой, смеясь,

    И любовью не назвали

    Кратковременную связь,

    Приписав блаженство это

    В трудный год после войны

    Морю солнечного света И влиянию весны...

    Что ж! Любовь смутна, как осень,

    Высока, как небеса…

    Ну, а мне хотелось очень

    Жить так просто и писать.

    Но не с тем, чтоб сдвинуть горы,

    Не вгрызаясь глубоко, -

    А как Пушкин про Ижоры -

    Безмятежно легко.

    1947

    ***

    Сочась сквозь тучи, льется дождь осенний.

    Мне надо встать, чтобы дожить свой век,

    И рвать туман тяжелых настроений

    И прорываться к чистой синеве.

    Я жить хочу. Движенья и отваги.

    Смой, частый дождь, весь сор с души моей,

    Пусть, как дорога, стелется бумага,-

    Далекий путь к сердцам моих друзей.

    Жить! Слышать рельсов, радостные стоны,

    Стоять в проходе час, не проходя...

    Молчать и думать... И в окне вагона

    Пить привкус гари в капельках дождя.

    1950

    ***

    В наши трудные времена

    Человеку нужна жена,

    Нерушимый уютный дом,

    Чтоб от грязи укрыться нем.

    Прочный труд и зеленый сад

    И детей доверчивый взгляд,

    Вера робкая в их пути,

    И душа чтоб в нее уйти.

    В наши подлые времена

    Человеку совесть нужна,

    Мысли те, что в делах ни к чему,

    Друг, чтоб их доверять ему.

    Чтоб в неделю хоть час один

    Быть свободным и молодым.

    Солнце, воздух вода, еда -

    Все, что нужно всем и всегда.

    тогда уже может он

    Дожидаться иных времен.

    1956

    ***

    Дни идут… а в глазах - пелена.

    Рядом гибнет родная страна.

    Мало сил… Всё тусклей боль и стыд.

    Я кричу, а душа не кричит.

    Я свой крик услыхать не могу,

    Словно он - на другом берегу.

    июль 1991 Нортфилд, Вермонт

    ***

    Простите все, кого я не любил.

    Я к вам несправедлив, наверно, был.

    Мне было мало даже красоты

    Без высоты и строгой простоты.

    Мой суд был строг...

    Но даже след сгорел

    Высот, с которых я на вас смотрел.

    К чему тот суд? Теперь, как вы, и я

    Стою в конце земного бытия.

    И вижу вас... Как я, кто вас судил, -

    В свой страшный век доживших до седин.

    Ему плевать, что думал кто о ком, -

    Всех, как клопов, морил он кипятком.

    И, как картошку, пёк в своей золе,

    Но, как и я, вы жили на земле.

    И извивались каждый день и час.

    Я ж красоту любил - судил я вас...

    А если б не судил - то кем бы был?..

    *Это расширенная версия текста, опубликованного в номере "РГ"