1 декабря 2018 г. 16:42

Собака друг человека. А человек собаке - кто?

Десять исторических сюжетов про нас и братьев наших меньших
Люблю я собаку за верный нрав,
За то, что, всю душу тебе отдав,
В голоде, в холоде или разлуке
Не лижет собака чужие руки.

Эдуард Асадов

Милорд и Александр II

Порода. Ирландский сеттер.

Судьба. Повсюду следовал за хозяином и стал "особой приметой императора". Вот как описывал Милорда шталмейстер императорского двора, зоолог Леонид Сабанеев: "Императорского черного кобеля я видел в Ильинском (подмосковном имении семьи Романовых. - Авт.). Это была очень крупная и весьма красивая комнатная собака, с прекрасной головой, хорошо одетая, но сеттериного типа в ней было мало, к тому же ноги были слишком длинны и одна из ног совершенно белая. Говорят, сеттер этот был подарен императору каким-то польским паном, и слух ходил, что кобель был не совсем кровный".

Когда Александр уехал на Всемирную выставку в Париж, Милорд, тоскуя по хозяину, перестал принимать пищу и умер от разрыва сердца. На кладбище в Царском Селе, где похоронили собаку, была установлена мраморная плита с надписью: "Добрейший и милейший Верный Милорд. 1860-1867".

ОДИН ИЗ ЩЕНКОВ ОТ МИЛОРДА ЖИЛ В СЕМЬЕ ЛЬВА НИКОЛАЕВИЧА ТОЛСТОГО


Я люблю его, ребята,
И хочу вам дать совет:
Если в доме есть собака,
Вы - счастливый человек!

Даниил Хармс

2. Ортипо, Джимми, Джой и дети Николая II

Порода. Ортипо - французский бульдог, Джимми - кавалер-кинг-чарльз-спаниель, Джой - кокер-спаниель.

Судьба. Собаки были отдушиной для царской семьи, заключенной в екатеринбургском доме Ипатьева. Вот что писала Александра Федоровна Анне Вырубовой: "Пишу, отдыхая до обеда; камин горит, твоя маленькая собачка Джимми лежит рядом, пока ее хозяйка на рояле играет", "я утром в постели пишу, а Джимми спит у меня прямо под носом и мешает. Ортипо на ногах, им теплее так". А вот отрывок из письма цесаревича Алексея П.В. Петрову: "Дорогой Петр Васильевич. Поздравляю Вас с наступающим праздником и Новым годом... Джой толстеет с каждым днем, потому что он ест разные гадости из помойной ямы. Все его гонят палками. У него много знакомых в городе и поэтому он всегда убегает".

В ночь на 17 июля 1918 года собаки стали участниками кровавых событий в подвале Ипатьевского дома. "Когда их (убитых) увезли... остались две собаки. Их собаки, - рассказывал один из цареубийц Григорий Никулин. - Одна - бульдог... низкорослый такой, знаете, бульдожистый. И вторая, такая, - не то болонка, не то какая-то особая собачка... Собаки почувствовали, что нет хозяев, понимаете ли, и давай выть... Расстрелять ведь тоже нехорошо... после того, как мы и так много шуму понаделали... Ну, выманили их кое-как на улицу. Во двор выманили, понимаете, и кончили их".

Джоя в ту ночь спасло то, что он совсем не лаял и, будучи непослушным, часто убегал и ночевал на улице. Позже, когда в город пришли белые, один из офицеров узнал собаку цесаревича Алексея.

Штрих. Епископ Сан-Францисский и Западно-Американский Василий (в миру Владимир Михайлович Родзянко, двоюродный племянник полковника русской императорской армии Павла Павловича Родзянко) рассказывал, что его дядя через Дальний Восток вывез Джоя в Англию. Собака осталась жить при дворе короля Георга V. После смерти пес был похоронен на кладбище королевских собак при Виндзорском замке.


Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.

Сергей Есенин

Джим и Качалов

Порода. Доберман.

Судьба. Народный артист СССР Василий Иванович Качалов обожал своего добермана, который вошел в историю благодаря стихотворению Сергея Есенина "Собаке Качалова".

Хозяин оставил воспоминания об отношениях пса с поэтом: "Поднимаюсь по лестнице и слышу радостный лай Джима, той самой собаки, которой потом Есенин посвятил стихи. Тогда Джиму было всего четыре месяца. Я вошел и увидел Есенина и Джима - они уже познакомились и сидели на диване, вплотную прижавшись друг к другу. Есенин одною рукою обнял Джима за шею, а в другой держал его лапу и хриплым баском приговаривал: "Что это за лапа, я сроду не видал такой". Джим радостно взвизгивал, стремительно высовывал голову из-под мышки Есенина и лизал его лицо. Есенин встал и с трудом старался освободиться от Джима, но тот продолжал на него скакать и еще несколько раз лизнул его в нос. "Да постой же, может быть, я не хочу больше с тобой целоваться. Что же ты, как пьяный, все время лезешь целоваться!" - бормотал Есенин с широко расплывшейся по-детски лукавой улыбкой".

Штрих. Качалов величал своего любимца Джимом Трефовичем, будучи уверенным, что пес является потомком легендарного Трефа - лучшей полицейской собаки начала прошлого века.


Я люблю зверье.
Увидишь собачонку -
тут у булочной одна -
сплошная плешь,-
из себя
и то готов достать печенку.
Мне не жалко, дорогая,
ешь!

Владимир Маяковский

Щен и Маяковский

Порода. Помесь дворняги с сеттером.

Судьба. Поэт отзывался о Щене с исключительной теплотой: "Мы с ним крупные человеческие экземпляры". Золотисто-рыжую дворнягу, очень похожую на сеттера, Маяковский подобрал летом 1919 года, прогуливаясь по дачным дорожкам в Пушкино. Маяковский сильно привязался к питомцу: каждое утро они заходили в мясную лавку на углу Остоженки, чтобы купить Щену фунт конины - пес тут же, у дверей магазина, проглатывал угощение. По мнению Лили Брик, поэт и его собака были очень похожи друг на друга: "Оба - большелапые, большеголовые. Оба носились, задрав хвост. Мы стали звать Владимира Владимировича Щеном". Однажды Щен не вернулся со двора домой - по слухам, какой-то недоброжелатель заманил и убил собаку. Маяковский тяжело переживал потерю друга и впоследствии упомянул о нем в поэме "Хорошо!":

Двенадцать квадратных аршин жилья
Четверо в помещении, -
Лиля, Ося, я
и собака Щеник.

Штрих. В письмах Лиле Брик поэт одно время подписывался не иначе как "Щен", а позднее вместо подписи рисовал себя в виде щенка.


Мечтай, мечтай.
            Все уже и тусклей
Ты смотришь
            золотистыми глазами
На вьюжный двор, на снег,
            прилипший к раме,
На метлы гулких,
            дымных тополей.
Вздыхая,
           ты свернулась потеплей
У ног моих - и думаешь...
           Мы сами
Томим себя -тоской иных полей,
Иных пустынь...
           за пермскими горами.

Иван Бунин

Веселый и Папанин

Порода. Полярная лайка.

Судьба. По словам начальника дрейфующей станции "Северный полюс -1" Ивана Папанина, пес был необходим команде не только в качестве компаньона, но и как сторож: "Я хорошо помнил встречи с медведями на прошлых зимовках. Веселый должен был предупреждать нас, что надо браться за оружие".

Веселый постоянно проказничал, воровал еду, а однажды едва не уплыл на льдине. Ему все прощали, ведь он скрашивал однообразные будни полярников. А поскольку папанинцы с удовольствием рассказывали о проделках Веселого в печати, пес очень скоро стал настоящей знаменитостью.

Штрих. После возвращения на Большую землю Веселого ждал переезд на дачу Сталина, который в беседе с Папаниным выразил желание приютить лайку.

Это неважно, что Вы - собака.
Важно то, что Вы человек.
Вы не любите сцены, не носите фрака,
Мы как будто различны, а друзья навек.
И хотя Вам порой приходилось кусаться,
Побеждая врагов и "врагинь" гоня,
Все же я, к сожалению, должен сознаться -
Вы намного честней и благородней меня.

Александр Вертинский

Джульбарс и Дина

Порода. Восточноевропейская овчарка.

Судьба. Как признавалась хозяйка Дина Волкац, специалист по подготовке собак минно-разыскной службы (в мирной жизни работавшая актрисой в театре), она обучала псов по системе Станиславского. Ведь в работе собаки-диверсанта недопустимы голосовые команды, возможен только зрительный контакт и жесты. За годы войны Джульбарс обнаружил более 7000 мин и снарядов. Легенда гласит, что раненного в конце войны Джульбарса несли на кителе Сталина на Параде Победы. Но нет ни фото, ни видеохроники столь уникального события. А муж Дины Волкац, основоположник советской кинологии Александр Павлович Мазовер, который якобы нес китель, никогда не комментировал этот случай.

Штрих. Считается, что Джульбарс стал единственной собакой, награжденной медалью "За боевые заслуги". Однако наградного листа в архивах не обнаружено.


Под крышей пляжного грибка
Сижу с бродячею собакой,
И пахнет йодом и салакой
От бесподобного зевка.
Как будто морде шерстяной,
Чье бормотанье бессловесно,
Уже заранее известно,
Что и над ней, и надо мной,
И над чистилищем залива
Зажжется что-то в вышине,
Отвалит жизни ей и мне
И все разделит справедливо!

Юнна Мориц

Звездочка и Королев

Порода. Дворняга.

Судьба: 25 марта 1961 года, накануне исторического полета Юрия Гагарина, на космическую орбиту была отправлена дворняжка Звездочка. От ее успешного возвращения на Землю, по сути, зависело будущее всей космической программы. Ведь Генеральный конструктор Сергей Павлович Королев заявил: "Человек полетит только после двух подряд успешных запусков с животными".

Капсула с дворняжкой (живой и здоровой!) приземлилась между городами Сарапулом и Чайковским, разыскать ее при низкой облачности и тумане в заснеженном поле удалось ижевскому летчику Льву Оккельману на маленьком Як-12. Специалисты прибыли только на следующие сутки, всю ночь летчик находился с собакой внутри спускаемого аппарата, грел ее и поил талым снегом.

Штрих. В Ижевске стоит памятник собаке-космонавту, на котором выгравирован "список Звездочки" - рассекреченные имена специалистов, благодаря которым состоялся первый полет человека в космос.


В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.
И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.

Сергей Есенин

Лялька и шахтеры

Порода. Дворняга.

Судьба. Лялька еще щенком начала спускаться в забой шахты "Первомайской" в Кузбассе. Изо дня в день прибегала к началу первой смены и оставалась под землей порой по несколько суток. Ловила крыс, охраняла продукты, первой сообщала об опасности. Отлично ориентируясь в выходах из выработок, выводила оттуда заблудившихся шахтеров-одиночек. Несколько раз спасали и ее, когда утаскивало под ленту, засыпало породой. Так продолжалось больше
пятнадцати лет.


Об этом подумал я не сразу,
Но вдруг предо мною встал вопрос:
Возможен ведь, правда, эдакий казус,
Что ты жалеешь меня, как пес.
И вот мы сидим - родные до боли,
Один - за столом, другой - под столом.
Я о твоей вздыхаю доле,
Ты - о житье-бытье моем.

Рюрик Ивнев

Собака и Павлов

Порода. Дворняга.

Судьба. "Собака Павлова" - собирательный образ бездомных псов, которые были отловлены на улицах для экспериментов будущего нобелевского лауреата. Вопреки сложившемуся мнению Павлов очень трогательно относился к собакам, считая их совершенными созданиями: "Когда я приступаю к опыту, связанному в конце с гибелью животного, я испытываю тяжелое чувство сожаления, что прерываю ликующую жизнь, что являюсь палачом живого существа. Когда я режу, разрушаю живое животное, я глушу в себе едкий упрек, что грубой, невежественной рукой ломаю невыразимо художественный механизм. Но переношу это в интересах истины, для пользы людям".

Павлов долго добивался установки памятника собаке у Института экспериментальной медицины в Санкт-Петербурге, где проводились опыты. Его установили за год до смерти ученого. С лицевой стороны выгравированы слова Павлова: "Пусть собака, помощник и друг человека с доисторических времен, приносится в жертву науке, но наше достоинство обязывает нас, чтобы это происходило непременно и всегда без ненужного мучительства".

Штрих. После опытов, когда это было возможно, собак лечили. Все они доживали у Павлова, который содержал их из своего кармана.


В стекло уткнув свой черный нос,
все ждет и ждет кого-то пес.
Я руку в шерсть его кладу,
и тоже я кого-то жду.

Евгений Евтушенко

Пальма и Вера

Порода. Восточноевропейская овчарка.

Судьба. Пальму не пропустили на борт самолета из-за отсутствия справки. И хозяин бросил собаку в аэропорту Внуково. Два года она встречала и провожала каждый Ил. После публикации Юрия Роста "Два года ждет" в "Комсомольской правде" за историей бесконечной собачьей верности начала следить вся страна. Приручила и вновь подарила Пальме дом Вера Котляревская, преподаватель Киевского пединститута. Целую неделю она приезжала в аэропорт, общалась с собакой и приучала ее к себе.

ПИСЬМА С ОТКЛИКАМИ НА СТАТЬЮ В РЕДАКЦИЮ "КОМСОМОЛКИ" ПРИНОСИЛИ МЕШКАМИ


Беседу с Юрием Ростом читайте в декабрьском номере журнала "Родина".

Автор выражает благодарность московскому Музею Собаки и лично директору Марине Валерьевне Елькиной за помощь в подготовке материала.

Две лайки

Этот заголовок для декабрьской подборки «Родины», посвященной завершению Года Собаки, я взял из моего любимого рассказа Андрея Иллеша. Собрата по профессии и таежным сплавам. Семь лет назад он ушел на свою внесезонную охоту. Не хватает Андрея...

_шеф-редактор журнала "Родина" Игорь Коц


Я ДАЖЕ не знаю, как его звали.

Правда, не знаю. Может быть, когда юный - лет двадцать максимум - начальник метеостанции "Удокан" ткнул пальцем в сторону пары черно-белых лаек и говорил что-то, не услыхал. Ее точно - Тайга. А кличку старшего, повторю, не запомнил. В тот момент казалось мне это неважно. Ну, крутятся под ногами две симпатичные некрупные лайки… А где возле зимовьев не встречают тебя они? Еще на подходе, когда избы-то среди листвяшек и пихт не разглядеть, когда хозяин и не прочухал, что гость непрошенный у порога…

Эка невидаль - две лайки!

А вот с такими, оказалось, за долгие годы хождения по тайге я никогда не общался.

Глупо отступать от правил, которые для себя же выработал за почти сорок лет таежных скитаний. Я вообще с тупым недоверием отношусь к современным техническим излишествам. Джипиэска, телефон космической связи… Такие штуки сроду считал в экспедиции расслабляющими. Лучше по-старому, когда держат слово. Когда один обещает: прилечу. Другой - буду на точке в срок. И оба ставят крестик на своих картах.

Но в тот раз дал слабину, начальник вертолетчиков убедил: ему легче будет искать. Взял-таки космический телефон… и забыл на заднем сидении автомобиля. Осознание полной глупости ситуации пришло позже, уже на реке. Где тормозиться для последней стоянки? Куда лететь вертолетчикам? Искать дурного в тайге дело неблагодарное. Неясное беспокойство - как теперь выбираться - стало преследовать меня, отравляя удовольствие от самого путешествия. И день ото дня все сильнее.

В таком раздрызганном настроении и решил заглянуть на метеостанцию, в единственное на долгом пути место, где жили люди.

Для вежливости, конечно, чаю попить. По делу - поинтересоваться: есть ли у них связь с Хабаровском или, на худой конец, с Комсомольском? Связь оказалась хреновой - раз в сутки, да еще и не голосом, а ключом, и не с городом, а с отделением гидрометслужбы. Но записку я таки оставил: вдруг участливые люди передадут в крайцентре летунам?.. И двинул дальше, потрепав по загривку того, что без имени, и погладив его дочку - ласковую и доверчивую, совсем не лайка - Тайгу. Попрощался вроде. Оттолкнул от берега лодку… И поплыл.

ПОНАЧАЛУ я с умилением наблюдал, как по укатанному половодьем галечнику, такому удобному для собачьих лап, трусят две черно-белые лайки. Не картинка - пастораль! По освещенному солнцем берегу неотступно движутся за лодкой две собаки. Час бегут... Два бегут. Вдруг левый берег (что так привычно для таежных рек) резко изменился на повороте. Пошли крупные валуны, прямо к воде приблизились каменные вертикали обрывистых сопок. Течение резко набрало силу. Тогда две собаки, не раздумывая, бросились в воду. Они, выбиваясь из сил, старались нагнать лодку. Когда бессмысленность стараний стала очевидна, решили просто пресечь мощный поток. Теперь уже со страхом наблюдал я, как скрываются их морды в бурлении жестких, поднимающихся более чем на метр валов. Временами они вовсе уходили под воду, однако, выныривая в хлопьях клочковатой белой пены, упрямо двигались к правому берегу. А ширина реки - немалая. Метров сто…

Вздохнул я с облегчением, когда увидел: две совсем крохотные издалека псины отряхиваются на спасительной суше… Обошлось! Тут пошел разбой - река начала разделяться на рукава, и я вовсе потерял собак из виду.

"К лучшему - подумал я. - Отдохнут и побегут назад. Все правильно: наверху течение послабей, они легко пересекут реку. Через пару-тройку часов будут дома… И чего привязались, медом что ли моя лодка намазана?.."

Река вскоре вновь собралась в одно русло, я с удивлением обнаружил на конце острова лаек, сидящих, словно маленькие памятники. Оказывается, пока я мыкался по протокам, они, умницы, обогнали меня и теперь вот поджидали. Лодка поравнялась с животными. Те вновь прыгнули в реку, вновь ее пересекли. То бежали берегом, то забирали в тайгу. Дальше - хуже. Появились не отдельные гольцы, а растянутые вдоль берегов на километры скальные выходы.

Собакам, казалось деваться теперь некуда. Только поворачивать назад. Но лайки с упрямством альпинистов и с отвагой загнанной рыси лезли вверх, срывались с визгом и тявканьем, падали в лихо закручивающиеся потоки, ударялись о скалы в прижимах, но двигались дальше. За мной!

Стало по-настоящему страшно. Если не разобьются, то потонут. Если, дай Бог, не потонут, то домой им дороги теперь не найти - река не раз уже разбивалась на отдельные рукава и на какой протоке где-то там - за много верст, стоит зимовье их хозяина? Пойди - разбери.

Так полагал я.

Вот и солнце заходит - устанут, бросят свой необъяснимый маршрут. Как-нибудь, да успокоятся. Иначе - кранты. В два счета поломают в сумерках на скальных обрывах ноги. Тайга-то уж точно: она молодая, глупая…

Но раз за разом, оборачиваясь назад, замечал: где-то вдали мелькают две черно-белые точки. Явственно запахло мистикой. Почему? Зачем за мной? В чем смысл отчаянного побега?

"Что это я дергаюсь? Умом двинулся? Лайки и у меня много раз убегали за изюбрем в тайгу на десятки километров…" Сидишь, бывало, ждешь их у костра. Возвращаются через много часов неизвестно откуда. Даже ночью среди сопок и горельников находят верную дорогу к костру. А ведь не знают - где остановится хозяин, где нынче будет его ночлег.

И все-таки, и все-таки… За старшего сердце давило меньше. А Тайга-то в своей собачьей жизни ничего еще не видала, совсем молодая, как ей теперь придется?

Вечерело, и солнце уже облизывало далекие сопки. Надо тормозить, ставить лагерь. Поужинать, в конце концов… Раз они такие упертые, то в лагерь наверняка придут.

В первом же месте, где течение поутихло, а берег выстелился в пляж, уткнул нос лодки в гальку. Сказать, что на душе было муторно - ничего не сказать. Последний поворот очередной раз скрыл от меня псов и уже с полчаса я их не видел. Теперь я страстно хотел одного: чтобы не домой они возвратились, а пришли в лагерь. Если я вновь их не увижу, то произойдет что-то страшное, непоправимое. Господи, что это со мной? Я ведь, пожалуй, в жизни так за близких людей никогда не переживал, а тут - чужие собаки…

ЕЩЕ ТОЛКОМ не разгорелся костер, как из кустов вынырнула одна, затем другая осторожная фигура. Вот они подошли деликатно к огню - Тайга и ее безымянный, но крайне обаятельный папаша. Что говорить - не чай себе, а кашу с тушенкой для них я принялся стряпать. Отдал всю с утра отваренную рыбу, что вез себе на ужин. И пол-ленка, и хариусов. Хлеб, правда, поделил. Собаки вежливо брали куски. Не давились, не чавкали, не отталкивали друг друга.

Присели. Их впалые бока словно меха реагировали на каждый вздох… Вели себя, повторю, удивительно деликатно. А отдышавшись и поев, устроились у входа в палатку. Меня охранять! И вправду, несколько раз за ночь подавали голос, пугая маловероятных здесь в это время года медведей. Словом, честно отрабатывали ужин.

Полночи я ворочался в мешке и пытался, отбросив городское сюсюканье, понять: почему? Что сорвало с места охотничьих собак?

А поутру я все понял и сделался подлецом.

Но прежде открыл последнюю банку тушенки, вывалил ее в остатки вчерашней каши и дал псам впрок.

Большего сделать для них не мог: я сам-то еще не знал, как и когда из тайги выберусь. Выкурил несколько сигарет подряд, поднял приготовленную заранее палку и с мерзким криком "А ну, пошли отсюда!", ринулся на ласковую Тайгу и ее положительного папашу. Секунда недоумения в собачьих глазах (за что?!) и они, скуля, жмутся к кустам.

Отбегут - остановятся, отбегут - остановятся.

Я гнался за ними пока была возможность и орал в густых пихтах дурным голосом. Собаки, наконец, все поняли. И сначала не слишком уверенно, а затем вполне споро, двинулись назад - вверх по реке.

ПО-ПРАВДЕ- все просто. Тогда ночью, крутясь от недоумения и бессонницы в палатке, понял я незатейливую в сущности историю. Их хозяин - охотник, чья изба стояла рядом с метеостанцией, улетел со случайным вертолетом в поселок и застрял. Собак, на время отсутствия, оставил на молодого метеоролога, отнюдь не таежника, ходившего во вьетнамках на босу ногу от приборов до рации. Псы маялись без дела. А тут - я. И пахнет от гнильников в лодке знакомым охотничьим запахом. "Зауэр" с патронташем на корме… Да и вид небритого, пропотевшего дядьки показался им близким. Дядька сдуру угостил псов сушками и поплыл вниз по реке. Туда, куда сопровождали они в великом счастье хозяина на охоту. Вот и поднялись псы, побежали как за родным. Тащить за собой дальше к гибельным порогам? Забрать в Москву? На каком основании украсть у охотника самое ценное, что есть в тайге - собак?.

Но и с палкой и матом на животных тоже вроде не ходят… Говорят: собака - друг человека. А человек - собаке кто? Я ведь даже не переспросил, как старшего звали.