История о тех, кого я не успела узнать, но кого всю жизнь ношу в сердце

Мне 10 лет, я приезжаю летом с родителями к моим бабушке и дедушке, живущим на Урале, под Оренбургом. На стене в гостиной множество фотографий моих родственников. Я с интересом рассматриваю их и останавливаюсь возле портрета красивой девушки с темнорусыми волнистыми волосами и внимательными печальными глазами. "Это кто?" - спрашиваю я маму и бабушку. "Это твоя тетя Клава", - отвечает бабушка. "А она живет не с вами?" - интересуюсь я. У бабушки на глазах появляются слезы: "Погибла наша Клавденька, деточка. Фашисты их убили..."

"Их" - это еще и Павлик, младший брат бабушки. Когда во время эпидемии тифа ее родители умерли, бабушка Надя взяла Павлика к себе. Моя мама потом часто рассказывала мне о нем - какой это был застенчивый мальчик, никогда ничего не просивший. "Мы и голоса его не слышали. Всегда сидел где-то в сторонке и тихо играл, или делал уроки". Когда началась война, Павел Темников ушел на фронт - и не вернулся. Бабушка говорила потом: "Зачем же Господь не пожалел его? Ведь парнишка был сиротой и каким светлым мальчиком!"

А вслед за Павликом призвали на фронт и 18-летнюю Клавденьку, единственную женщину, ушедшую воевать из Донского. Мама вспоминала, как ей сказали, что в Бузулуке формируется эшелон, вот-вот уходящий на фронт, и что с ним отправится на фронт и Клава. Мама, а ей было в ту пору 16 лет, успела к поезду в последние минуты. Клава была уже в военной форме, с коротко постриженными волосами. Мама стала плакать и пыталась не пустить ее в вагон. А Клава уже с подножки сказала ей: "Валечка, я обещаю, вот увидишь - я вернусь!"

Клава не вернулась. Она служила медсестрой в медсанбате и присылала письма с фронта родителям и своей младшей сестренке. У меня от мамы осталась ее открытка с надписью на польском языке и красивым красным цветком. На открытке было написано: "На память любимой сестренке Вале. Вспоминай меня, твою сестру Клаву. И скоро, наверное, настанет тот час, когда мы сможем встретиться с тобой. С приветом. Клава Мишукова"

Они не встретились. Клава погибла в Польше при налете фашистской авиации на полевой госпиталь, вынося раненых в укрытие. Она успела оттащить в безопасное место несколько бойцов и вернулась еще за одним. Начальник госпиталя кричал ей, чтобы она бросила раненого и сама бежала в укрытие. Фашистский летчик расстрелял 19-летнюю Клавденьку и того солдата, которого она пыталась спасти. После войны ее жених, тот самый начальник полевого госпиталя, разыскал на Урале семью Клавы. Моей маме, то ли в шутку, то ли всерьез, он предложил выйти за него замуж, потому что она была сестрой той девушки, которую он бесконечно любил.

Бабушка в отчаянии - о чем она потом очень сожалела - сказала тогда моему деду: "Лучше бы ты погиб, Николай - не она!". Но мой дед, к счастью, остался жить. После участия в войне с белофиннами деду выпало вместе со своим старшим сыном Иваном пройти еще и ад Сталинграда, где голодающие бойцы ели мясо разорванных бомбами и снарядами лошадей, и где от бомбежек не осталось ни одного уцелевшего здания. Вместе с дядей Ваней они дошли до Берлина. Их обстреливали с чердаков и из окон домов немецкие мальчишки, но, видно, на роду им было написано - выжить. Оба - и мой дед, и дядя Ваня расписались на Рейхстаге.

На протяжении многих лет я пыталась отыскать братскую могилу тех, кто погиб вместе с Клавденькой - с Клавдией Николаевной Мишуковой - в Польше, при налете на полевой госпиталь. Но найти ее пока так и не удалось.

Это глубоко личная и ничем не выдающаяся история, случившаяся в годы самой страшной войны, которую когда-либо доводилось переживать человечеству. И рассказанное мною о моей семье - лишь один из бесчисленных эпизодов беспрецедентной трагедии и беспримерной доблести нашего народа, отдавшего миллионы жизней за Победу. Наша память об этом величайшем подвиге должна и обязана быть вечной.