Суровые стансы Давида Самойлова

Объяснение в любви учителю, с которым не был знаком
1 июня - сто лет со дня рождения одного из крупнейших поэтов, которые студентами ушли на фронт.
Давид Самойлов.
Давид Самойлов.

В 1990 году умер автор строк "сороковые - роковые, свинцовые, пороховые". Умер как солдат, 23 февраля, в День Советской Армии, после выступления, посвященного 100-летию со дня рождения Бориса Пастернака. Сцена была его полем последней битвы. Давид Самойлов, размышляя, говорил о стихах и читал стихи, свои и чужие...

В том же году у меня вышла первая книжка.

Тогда не было компьютеров. Стихи печатал на пишущей машинке и складывал в папочку "Дело №", купленную в канцтоварах. В тот год чуть выше шнурков-завязочек я написал: "Суровые стансы". Название своей второй книги.

Она выйдет только через пятнадцать лет, а название я взял из стихотворения "Стансы" Давида Самойлова.

Начнем с подражанья. И это

Неплохо, когда образец -

Судьба коренного поэта,

Принявшего славный венец.

Терновый, а может лавровый -

Не в этом, пожалуй что, суть.

Пойдем за старухой суровой,

Открывшей торжественный путь.

И сами, почти уже старцы,

За нею на путь становясь,

Напишем суровые стансы

Совсем безо всяких прикрас.

Две последние строчки я так часто повторял про себя, цитировал в компаниях, что самому порой уже казалось, что они - мои.

Любимым стихотворением Давида Самойлова было "Все разрешено", которое я помню до сих пор наизусть. Беспримерно мужественное, беспощадно искреннее.

Вот и все. Смежили очи гении.

И когда померкли небеса,

Словно в опустевшем помещении

Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое,

Говорим и вяло и темно.

Как нас чествуют и как нас жалуют!

Нету их. И все разрешено.

Давид Самойлов сам был учителем нескольких поколений стихотворцев, которые приходили в литературу в 70-80-е годы прошлого века.

Давид Самойлов (слева). Фронтовое фото.

Прошло всего 100 лет со дня рождения кумира, новые поколения не знают, кто такой Давид Самойлов. И при этом пишут стихи.

Потому я не сразу поверил глазам, получив письмо от литераторов из Пскова: они просили сделать "ролик" со стихотворением поэта-фронтовика. Готовили сайт к юбилею Победы. Я недолго думал, что прочесть...

Они шумели буйным лесом,

В них были вера и доверье.

А их повыбило железом,

И леса нет - одни деревья.

И вроде день у нас погожий,

И вроде ветер тянет к лету...

Аукаемся мы с Сережей,

Но леса нет, и эха нету.

Сережа - это, наверное, поэт Сергей Наровчатов.

Погибших друзей-поэтов, сокурсников по МИФЛИ (Московскому институту философии, литературы и истории) было куда больше. В разы.

Я зарастаю памятью,

Как лесом зарастает пустошь.

И птицы-память по утрам поют,

И ветер-память по ночам гудит,

Деревья-память целый день лепечут.

И там, в пернатой памяти моей,

Все сказки начинаются с "однажды".

И в этом однократность бытия

И однократность утоленья жажды.

Но в памяти такая скрыта мощь,

Что возвращает образы и множит...

Шумит, не умолкая, память-дождь,

И память-снег летит и пасть не может.

Давид Самойлов стремился к ясному смыслу, но - такому, который по-пушкински не отрицал парадокса.

Тему войны он не эксплуатировал. Не "монетизировал", как говорят сегодня циничные потомки, хотя имел право говорить и в рифму, и - без. Потому что воевал. Потому что имел ранения и награды. Но Давид Самойлов совестился, как настоящий фронтовик, использовать свое право. И первую книгу издал поздно - аж в 38 лет.

Через тринадцать лет после войны.

Он понимал войну как трагедию, о которой лучше молчать, чтоб не оскорблять чувства живых и память павших. "Как нас чествуют и как нас жалуют!" - так мог сказать только честный и совестливый человек, пока другие митинговали, наслаждаясь всенародным вниманием. Пусть даже и заслуженным.

Николай Бут.

Сын гармонии, Давид Самойлов обладал пушкинским чувством меры.

А еще его отличала от прочих мягкая ирония - свойство независимого ума.

Мне выпало счастье быть русским поэтом.

Мне выпала честь прикасаться к победам.

Мне выпало горе родиться в двадцатом,

В проклятом году и в столетье проклятом.

Мне выпало все. И при этом я выпал,

Как пьяный из фуры, в походе великом.

Как валенок мерзлый, валяюсь в кювете.

Добро на Руси ничего не имети.

Давид Самойлов любил с виду "обычные слова" "как неизведанные страны", которые приобретали новые значения и выходили за пределы любого толкового словаря.

Так вышли за пределы жанра и "свинцово-порохового" времени суровые стансы.