Новости

12.12.2020 05:12
Рубрика: Культура

На фестивале в Выборге показан новый фильм Виталия Суслина "Папье-маше"

Русский человек на рандеву с законом
Фильм Виталия Суслина "Папье-маше", снятый под Воронежем, приехал в Выборг на фестиваль "Окно в Европу"… из Европы. Он был показан в ноябре на международном фестивале в Таллинне "Темные ночи". В конкурсе игрового кино Выборгского фестиваля - это одна из самых серьезных заявок на приз, как минимум, за лучшую режиссерскую работу.
 Фото: oknofest.com  Фото: oknofest.com
Фото: oknofest.com

"Папье-маше" - сиквел фильма "Человек два уха", ставшего фаворитом критиков на "Кинотавре" 2017 года и получившего тогда приз за лучший сценарий. В нем действует тот же герой Иван Сергеевич Лашин и его мама, которые играют сами себя. В нем фоном тянется шлейф напоминаний о городских приключениях Ивана Сергеевича в "эпизоде 1". Тогда герой, отправившийся из родного села в город за мечтой и за красивыми глазами первой встречной, послушно набрал кредитов на свое имя, как его попросили "партнеры". И теперь о "микрозайме" с астрономическими цифрами долга регулярно напоминает звонками полусонный угрюмый коллектор. Но очень хочется верить, что на этот раз история не в жанре doc. Потому что если в первом фильме Иван Сергеевич заработал кредит, то во втором фильме - уголовное дело. Причем примерно так же, как кредит - полицейский попросил помочь ("для галочки", "понимаешь, начальство требует", "тебе ничего не будет"). Надо совершить преступление, чтобы тот его тут же на месте и раскрыл. Ну, а он в долгу не останется.

Историю, смахивающую на абсурдистский театр в духе Даниила Хармса, о том, как полицейский улучшает показатели раскрываемости преступлений, сам же их организуя и сдавая с поличным героя-простофилю, можно было снять как черную комедию, можно - в духе театра Брехта, можно как иронический детектив. У Суслина намек на гротеск остается разве что в названии. "Папье-маше" - название не самое зажигательное, зато напоминает о муляжах и театральной бутафории, сделанной из "жеваной бумаги", заставляет вспомнить о вещах, которые не функциональны, но существуют только для представления, для декорации, как бы понарошку. Но вообще-то Суслин снимает не социальную драму, хотя социальный "фон" прописан с тщательностью и знанием дела, которому могли бы позавидовать авторы "социального кино" (если бы оно у нас было). Суслин снимает историю про маленького человека, который умудряется проходить через драматические перипетии жизни, сохраняя не только наивную доверчивость, но и простодушную способность восхищаться жизнью, красотой.

Похоже, именно поэтому одним из мотивов, который сопровождает линию Ивана Сергеевича, бывшего скотника, недолгого городского жителя, а нынче безработного, собирающего металлолом в деревне и помогающего смотреть за скотиной и убираться хозяину местного магазинчика, оказывается ясный, повторяющийся мотив из моцартовской "Фантазии ре минор". Музыки печально-прозрачной, мгновенно узнаваемой, стремительной. Собственно, эта интонация, которая, казалось бы, приличествует больше лирическому герою, нежели персонажу криминальной истории, заставляет, с одной стороны, вспомнить музыкальный ряд "Похитителей велосипедов", да и вообще интонацию итальянских неореалистов. С другой - предлагает более внимательно всмотреться во вторую сюжетную линию, которая для героя выглядит основной. Поскольку все, что связано с "ограблением", он воспринимает как игру. И оказавшись за решеткой, по-детски хихикает, когда полицейский ему подмигивает: "Ах, дескать, какую смешную игру мы затеяли!". Другое дело - его мечты и переживания. Они-то и есть его настоящая жизнь.

Не сказать, что эти мечты отчетливы. Скорее, это мечтательная задумчивость, которая заставляет его рассматривать в библиотеке книжку с изображениями деревянных резных Мадонн. Тайная симпатия к библиотекарше, поглощенной выстраиванием бумажных замков. Любопытство, что заставляет листать книжку со стихами, прежде чем выбросить ее в костер, а потом принести ее в местный клуб. Радостное восхищение танцем, который к Восьмому марта репетирует в клубе девчачий народный ансамбль.

Этот лирический герой абсурдистской драмы мог бы напомнить героев фильмов Чаплина - с их несуразностью и добротой, нелепостью и мечтами о любви. Но режиссер в "Папье-маше" не акцентирует ни отсылки к комедиям времен Великого немого (в фильме, кстати, герои обходятся минимумом слов), ни перекличку с брутальным "Криминальным чтивом", ни параллели с раннеренессансными портретами мастеров Северной Европы. Виталий Суслин выстраивает повествование на полутонах, добиваясь внятной ясности киноязыка.

Похоже, что его задача - сохранить все богатство "оркестровки" сюжета, удержавшись и от назидательности, и от социального обличения, и от декоративной синефильской рамки.

Выпуклая объемность героя обеспечивается не только органичностью поведения перед камерой Ивана Лашина, не только драматургией фильма, но и тем, что отношение к нему становится "лакмусовой бумажкой", проявляющей суть других персонажей. Дело не в социальных ролях, в которых Иван Сергеевич так или иначе оказывается, от должника до воришки, а в том, что социальные функции героя не исчерпывают. Всегда есть "остаток", который ни в социальные роли, ни в сказочный архетип, ни в притчу не вмещается. Этот остаток - назовем его "человечность" - определяет этический горизонт героя и его визави.

Разумеется, это напоминание о человечности не ново. Только звучит оно все реже. Не это ли делает фильм Суслина раритетом?

Культура Кино и ТВ Наше кино