error 404

* Сорбонна отдыхает?
* Платонов - друг, но истина дороже
* Клетки-киллеры атакуют рак
* Всемирный разгул двойной спирали

error 404

Платонов - друг, но истина дороже

Ему никогда не вернуться в ту же страну, из которой однажды уехал

     В математике бесконечность - понятие абстрактное, в журналистике - конкретнее некуда: каждая следующая попытка еще большая пытка. Эту статью я пишу уже восемь лет. Попытка третья.

Жизнь с конца

     В 1996 году академик Платонов, возращаясь из Минска в свое Ватерлоо (есть и в Канаде такой город), специально задержался в Москве, где у него всегда много встреч, много дел. Поводом для приезда в Минск была болезнь мамы ("Я все бросил и полетел"). Но то, что ему пришлось услышать и увидеть в родной республике, расстроило его так, что у одного из своих друзей по Российской академии наук он спросил, нет ли у того "знакомого журналиста". Так мы и беседовали втроем: я - вопросы, Владимир Петрович Платонов - ответы, Алексей Борисович Жижченко - комментарии.
     Вопрос: "А все-таки, Владимир Петрович, чувствуете ли вы себя там эмигрантом?" Ответ: "Нет. Меня не тяготит заграница, я работаю там и чувствую себя вполне нормально. Написал уже несколько работ на английском, сам, без учеников. Но понимаете, какая штука? Все-таки немного вакуум в душе. Все мои друзья - здесь. А там все своими делами заняты... Уезжая на Запад, я просил сохранить за мной в Минске должность директора Института математики, который я же и создал, - отказали. Просил сохранить хотя бы должность старшего научного сотрудника - отказали и в этом! Вообще закрыли мою лабораторию, разогнали учеников..." Комментарий: "Типичная схема полного выдавливания ученого из страны, хотя не разумнее ли стремиться к сохранению хотя бы части его интеллектуального потенциала? Вот только два примера: блестящие математики, Владимир Арнольд и Сергей Новиков, фактически пополам делят свое время между Россией и Западом. А в Минске даже не понимают, что, безвозвратно теряя таких ученых, наносят удар по престижу своих же научных заведений..."
     И все же что-то меня коробило в самом Платонове: так это и есть тот самый ученый, чье имя рядом с Арнольдом и Новиковым уже называлось в десятке первых математиков мира? На всех разобиженный он выглядел крайне довольным собой. Я отложил нашу беседу в стол: приедет Владимир Петрович в следующий раз в Москву, договорим.
     Но в 1999 году до московских друзей Платонова донеслось из Канады невероятное известие - знаменитый математик попал в железную полицейскую клетку. И провел в ней десять дней, пока несколько профессоров - собратьев из местного университета не вызвались стать его поручителями. Я второй раз схватился за перо... и опять отложил. Ведь и такая фигура ученого - расплющенная, жалкая - никак не вязалась с его именем: это явно был "не весь Платонов". Но теперь уже не было никакой надежды на его скорый приезд в Москву.
     Следствие по делу Платонова тянулось четырнадцать месяцев. Все это время ему пришлось жить у своих поручителей, без которых он даже не мог появиться на публике. Наконец, в январе 2001 года состоялся суд, признавший его виновным в акте агрессии по отношению к собственной жене - кстати, тоже математику, кандидату тех же высоких наук. И хотя, к счастью, из всех возможных наказаний суд назначил ему самое мягкое - испытательный срок на два года с запретом покидать Ватерлоо, для ученого это была катастрофа. Университет, студенты, лекции, математические конференции, семья, друзья и даже вчерашние поручители - все это осталось в прежней жизни Платонова. Фактически его приговорили к домашнему аресту, но и дома у Платонова уже не было. Пришлось снять дешевый апартамент, из которого, правда, теперь можно было выходить, но, кроме двух-трех ближайших лавок, выходить было некуда и незачем. Бывшему профессору университет сохранил только временное пособие в семьсот канадских долларов, из которых четыреста уходили за квартиру, а триста оставались для поддержания брюк. Вот такая низшая математика, от которой Платонов вконец обносился и истощал.
     Но как минимум три человека в Москве (член-корреспондент РАН Алексей Жижченко и профессор Аркадий Мальцев да еще ваш покорный слуга) все эти годы караулили момент, когда на том, другом, полушарии заскрипит под Платоновым стул. Высшей математике - была бы только голова! - надо не так уж и много: стол, стул, лампа, бумага, карандаш, ну и, конечно, хоть какая-нибудь связь с миром. Один-единственный выход в свет у Платонова все же остался: математические журналы продолжали печатать его работы. Включу на секунду диктофон, вот что говорил Платонов восемь лет назад: "Из всех наук математика - самая интернациональная. Для нее не существует ни языковых преград, ни административных границ". Думаю, сегодня он добавил бы: "Ни общественных табу". Эти табу изъяли его имя изо всех университетов и академий мира, только из самой математики изъять не смогли. Это она своей бесконечностью не дала ему сойти с ума. Платонов вернулся за стол, он опять входил в форму.
     И вот в январе этого года истекли 712 дней и ночей его заточения вместе с пособием для поддержания брюк. Платонов обрел свободу. И уже окончательно завис бы между небом и землей, если бы не московские друзья, снова принявшиеся хлопотать за него. Для них это была тем большая пытка, что предыдущие две попытки отклонил он сам.

От Минска до Иллинойса

     Летом 1991 года президент Белорусской академии наук Владимир Петрович Платонов получил приглашение на год поехать на работу старшим исследователем (senior researcher) в Принстонский Advanced Study. В мире математики престижнее научного заведения нет. Ну кто бы возразил президенту академии, который не желает терять свою научную форму? Платонов уехал, взяв с собой и семью - жену Валентину, бывшую свою студентку и бывшую свою аспирантку, ради которой разорвал свой предыдущий брак, и обеих дочек, десяти и двух лет. Уехал в сентябре, но в декабре вернулся, чтобы принять участие в выборах академического руководства.
     Вернулся Платонов уже в другую страну. Парад суверенитетов кончился распадом нерушимого СССР. Делилось все, в том числе и академии. Тогдашний президент АН СССР Г. И. Марчук всеми силами отстаивал проект общей для постсоветского пространства Академии наук, хотя как она будет соотноситься с национальными академиями СНГ, не представлял никто. Между тем движение за создание Российской академии наук продолжало набирать силу, ее президентом-организатором еще в горбачевские времена стал академик, математик Юрий Сергеевич Осипов. Вся эта борьба мнений, кипение страстей не миновали, конечно, и главу белорусской науки, но решающая перемена произошла в его отсутствие: 10 ноября 1991 года Б. Н. Ельцин издал Указ о преобразовании АН СССР в РАН. Таким образом, о том, что теперь он - руководитель независимой научной структуры, Платонов узнал в Принстоне. Тем не менее как "союзный" академик он обязан был принять участие в выборах руководства Российской академии наук.
     В Минске тоже предстояли перевыборы и президента, и президиума. Платонов и определил их примерную дату, март-апрель, что как раз совпало бы с перерывом в его принстонской командировке. Но дальше произошло что-то странное. Ученому секретарю Института математики оставлено письмо, вскрыть которое велено сразу после его отъезда. Вскрыли не письмо - вскрыли бомбу: в ней оказалось заявление в президиум академии о том, что он, Платонов Владимир Петрович, слагает с себя обязанности президента АН Республики Беларусь и просит сохранить за ним лишь директорство в Институте математики, обязуясь приезжать в Минск три-четыре раза в год...
     Космополитизм и жизнь без границ нигде не прижились так рано и так широко, как в научной среде. Но я скорее соглашусь с мыслью Платонова о разнице "атмосферного давления" в Минске и Москве - там, на его родине, власть к науке построже. Зато как уж сам он испытал терпение российской науки и своих немногочисленных московских друзей, лучше их вряд ли кто знает. Это они, когда встал вопрос о выборе нового академика-секретаря отделения математики РАН взамен А. А. Гончара, ставшего вице-президентом, навели Андрея Александровича на кандидатуру его возможного преемника. И вот Платонову звонят в Принстон, излагают предложение, тем более лестное, что оно сулит кандидату и членство в президиуме РАН. Тронутый до глубины души, senior researcher обещает дать ответ через неделю. Через неделю Платонов сообщает, что жена категорически против его возвращения в Москву, что у него полно предложений из Америки и из Канады, да, собственно, он уже сделал свой выбор - Иллинойский университет. Когда повесили трубки, Андрей Александрович Гончар в сердцах сказал друзьям Платонова:
     - Больше его имени я слышать не хочу. Понятно?
     Так же твердо сформулировал свою позицию и математик Ю. С. Осипов, ставший к тому времени президентом академии. Увы, пройдет всего пять лет, и они снова откликнутся на просьбу Платонова подобрать ему место в Российской академии наук. Это произойдет после его внезапного приезда в Минск, вызванного болезнью мамы. "Канадского профессора" встретили на родине так подчеркнуто холодно, что он и не скрывал от московского журналиста цели интервью: ответить "своим недругам". Но вот теперь, задним числом, я думаю: а могла ли тем же чувством диктоваться и вторично заявленная готовность вернуться в российскую науку? Нет, по-видимому. При всем космополитизме современной науки она чуть ли не сильнее, чем когда-либо в истории, привязывается к почве. И даже не столько сама привязывается, сколько привязывают ее. Не американская ли наука, собирающая научные силы со всего мира, но призванная возвеличить и восславить прежде всего лидера нового миропорядка, являет собой самое убедительное доказательство такого процесса? Платонов, думаю, интуитивно чувствовал: утратив одну родину, надо хотя бы зацепиться за другую. Однако вернувшись в Канаду и посоветовавшись с женой, он даже не ответил руководителям РАН. Это не могло не поднять ртутный столбик уже и в Москве. Сам же Платонов и поднял его до критического уровня: ведь на сей раз просили не его - просил он.
     А зыбкость чужой почвы уже пришлось ощутить. Свое первое фиаско Платонов пережил именно в Иллинойсе. Совет факультета математики уверенно дал "добро" на предоставление кафедры профессору Платонову, осталась последняя инстанция - общеуниверситетский "большой совет", который обычно лишь штампует решения "малых". Но тут случилось непредвиденное. За несколько дней до голосования все члены совета университета получили письмо от математика Долгачева, работавшего в Иллинойсе уже добрый десяток лет. Суть его обращения к иллинойской профессуре сводилась к тому, что он, Долгачев, еще в первой половине 80-х годов вырвался из советского ада, а теперь даже здесь, в США, должен сделаться зависимым от бывшего члена бюро ЦК КП Белоруссии и лауреата Ленинской премии...
     Ну вот и вернулось бумерангом письмо, которое Платонов когда-то оставил своим белорусским коллегам! Вроде другая стилистика, совсем другая почва, а поражающий эффект - тот же самый. Ректор Иллинойского университета поставил на голосование новый проект резолюции: впредь ученых из России приглашать только для чтения лекций, но на постоянную работу не принимать во избежание раскола среди американских ученых. Проголосовали единогласно.
     Не этим ли и была вызвана "исповедальная нотка" в нашем восьмилетней давности интервью? "Ну был я членом ЦК КПБ, и что? Да меня же без конца и песочили в этом самом ЦК, считая главным покровителем Народного фронта... Я потому и оставил свой президентский пост, что больше не мог путать науку с политикой!"
     Поздно - ответ на лестнице, когда за вами уже захлопнулась дверь.

Ватерлоо

     " - Нет, ты представляешь? - неслось по телефонным проводам из одного полушария в другое. - Он же каждый день требует от меня супу!"
     Действительно, как скучно: высшая математика - и суп.
     В своем исковом заявлении жена Платонова утверждала, что он ударил ее камнем по голове пятьдесят раз. Правда, ввиду очевидной невозможности сосчитать с точностью метронома такой град, а во-вторых, с учетом все-таки сосчитанных ссадин и швов, наложенных на голову истицы, ей и ее адвокату пришлось не просто умерить обвинение, а полностью его переформулировать. Вместо покушения на убийство с заранее обдуманным намерением, что могло потянуть на все двенадцать лет, - на aggrаvаted assault, акт насилия с отягчающими обстоятельствами. Правда, и эта статья могла грозить четырьмя годами тюрьмы, но суд ограничился ее нижним пределом. По большому счету, факт признания Платонова виновным оказался для него даже большим наказанием, чем само наказание.
     По ходатайству адвоката Платонова университет пригласил из Москвы двух "свидетелей характера", которые могли рассказать суду о предыдущей жизни обвиняемого. Директор Центра научных телекоммуникаций и информационных технологий РАН А. Б. Жижченко прилетел в Ватерлоо за две недели до суда. Профессор А. А. Мальцев присоединился к нему за неделю. Дальше я помолчу, позволяя себе лишь редкие вопросы к рассказчику, Алексею Борисовичу Жижченко.
     - После Иллинойса Платонов оказался в сложном положении: года четыре
     перебивался лишь краткосрочными приглашениями для чтения лекций. Жизнь на чемоданах, без видов на постоянное место работы. Наконец, кажется, в 95-м, повезло: университет Ватерлоо из Канады пригласил его в штат полным профессором. Университет этот известен прикладной математикой, в частности, программой "Maple" ("Клен"), которая до сих пор широко применяется при расчетах исследований. Поселилась в Ватерлоо и его семья. Подрастали дочки, старшая, Люба, уже начала работать, жила отдельно. А жена, Валентина, все больше скучала. Она хорошо владеет компьютером, и Платонов договорился о ее устройстве секретаршей на кафедру или в университетскую библиотеку. Но ей это оказалось неинтересно, интересна ей живая работа с людьми, вообще всю жизнь мечтала быть медсестрой. Платонов сильно удивился, для него это было новостью. Ну, в Ватерлоо курсов медсестер нет, Валентина нашла их в Торонто. Поездила месяц на машине, устала: каждый день сто километров - туда, сто - назад. Решено было снять ей квартиру в Торонто. И следующие три года Платонов жил в Ватерлоо фактически один, а младшая дочь, Настенька, то с отцом, то с мамой. Весной 99-го Валя окончила курсы, вернулась в Ватерлоо. Очень скоро заставила Платонова купить огромный дом, хотя он считал, что семье вполне хватало коттеджика. Потом - дорогую машину, хотя профессора на Западе обычно ездят на б/у, а сам Володя так и не научился водить. Наконец, потребовала приобрести ей медицинский кабинет и лицензию на право занятия частной практикой. Но этого уже он не потянул. Предложил жене пойти медсестрой в больницу, но она заявила, что не затем обучалась мануальным способам лечения болезней, чтобы таскать горшки за больными. И раз муж не хочет помочь исполнению ее мечты, то она добьется сама. И действительно, какой-то хайропрактер... Ты знаешь, что это такое?
     Выяснилось, что по-русски "это - нечто среднее между мануальным терапевтом и экстрасенсом". У хайропрактера была своя частная практика в Ватерлоо, вот он-то и предоставил Валентине кабинет прямо рядом со своим. Все чаще она даже не возвращалась домой ночевать, говорила: много пациентов, устала, прикорну прямо на диване в своем кабинете... Уже потом адвокат Платонова установил, что все три года в Торонто Валентина провела вместе со своим хайропрактером... на курсах массажа, не имевших, разумеется, никакого отношения к профессии медсестры. Но лишь когда адвокат Платонова пригрозил вызвать на суд свидетелей из Торонто и Ватерлоо, где тоже нашлись свидетели их давней интимной связи, лишь после этого обвиняющая сторона изменила свой иск.
     Я спросил у Жижченко: а не сложилось ли у суда впечатление, что истица же и спровоцировала Платонова на "акт агрессии"?
     - Сложилось. Этим и объясняется относительно мягкий приговор суда. Больше скажу: есть все основания думать, что провокация эта была задумана,
     спланирована с расчетом на то, что истица в любом случае предстанет жертвой насилия. Мне говорил один из профессоров, поручившихся за Платонова: да будь я хоть ректором университета и пожелай я всей душой сохранить его в штате, меня выгнали бы вместе с ним! Ты не представляешь, что такое на Западе феминистское движение, степень его влияния на общественное мнение, на суды. Но все это потом, а пока... Я хорошо знаю Володю: пока шли семейные скандалы, он, несмотря ни на что, продолжал ее любить. И не раз уговаривал: давай все забудем, ты порываешь с этим человеком и возвращаешься в семью. Но все продолжалось по-старому. И вот однажды они решили "объясниться окончательно"...
     Объяснение происходило в саду. Кто первым пустил руки в ход, он ли схватился за камень или сначала она расцарапала ему лицо, этого суд выяснить не смог. Важно другое: не ей, а ему понадобилась неотложная медицинская помощь. В два часа ночи она села за руль. Доехали до больницы вполне мирно. Окровавленный Платонов остался в машине, дожидаясь, пока она "сбегает за медсестрой". Но вместо этого с воющими сиренами подлетели несколько полицейских автомобилей, в мегафон ему приказали выйти и положить руки на машину. В это время и Валентина вышла с медсестрой и немедленно заявила полицейским: это абсолютно неуравновешенный человек, он только что покушался меня убить и сам склонен к суициду...
     Первого декабря 1999 года в железной клетке канадской полиции Платонов и встретил свое 60-летие. Только на десятый день за ним пришли поручители от университета Ватерлоо.

Математика эго

     Он стал профессором в 26 лет, членом-корреспондентом академии в 29, академиком - в 31. За людьми с такими научными степенями обычно тянутся уже целые ученические выводки. Платонов - редчайший случай в науке! - стал академиком столь рано, что не имел еще ни одного ученика. Этот одаренный самородок из Витебской области, словно бы сам себя тащивший за волосы, обещал так много, что, казалось, белорусская земля родила не иначе как своего собственного самоучку Ломоносова. И точно, пришел час - Платонову было 48 - взять на свои плечи еще и государственную ношу.
     "Я очень колебался, - звучит с пленки его голос, чуть приглушенный минувшими годами. - Меня долго уговаривали здесь, в Москве: сейчас, мол, новые веяния, пришел Горбачев, в науке тоже нужна перестройка... Уговорили. Стал я президентом академии. И с тех пор жил с чувством неудовлетворенности, что функционирую не так, что тяготит меня эта ноша, давит как ученого. У меня сейчас 135 работ, из них 100 - одиночных, то есть абсолютно моих, и только 35 - с учениками. Постоянно думал: как бы вернуться в математику? Так что дело было совсем не в моем приглашении в Принстон, я ведь не собирался оставаться в Америке. Поэтому и оставил при отъезде еще одно письмо, чтобы всем были видны мои мотивы. Оно было опубликовано в газете, но все равно на меня покатили бочку..."
     Оба "свидетеля характера", Жижченко и Мальцев, почти по часу выстояли на кафедре перед судом, положив руку на Библию и отвечая на вопросы адвокатов и судей. Ну что делать, живем ведь на одной Земле: голуби и гады, высшие духом и низшие духом, академики и хайропрактеры. Приходится соприкасаться и даже родниться, а иногда и совместно рожать. И чтобы не нарожать чудовищ, чтобы вконец не запутался род людской, зовем богов, творим законы и суды, кладем руки на священные писания... Человек, в частности этот человек, по имени Платонов, академик, требующий супу, до тех пор будет летать, и ведь высоко летать, пока повинуется только своему собственному честолюбию. Даже если его в избытке. И даже если не всегда хватает на учеников. И, наконец, даже если это честолюбие - на грани с эгоизмом, так что не всегда и различить. Но как только честолюбие такого человека оседлает какой-нибудь хайропрактер или хайропрактерша, с их представлениями о чести и любви, беда! Это уже будет не тот человек, не тот Платонов. Все это, конечно, не пропишешь ни в каких законах, поэтому я и не удивляюсь, что канадский суд не стал мучить "свидетелей характера" подобного рода нематериальной идеалистикой. Ее, эту идеалистику, без которой не прожить людям так же, как и без законов не прожить, не я придумал. Я всего лишь подслушал ее. От Жижченко, от Мальцева, готовых не на Библии держать руку, а на огне, свидетельствуя, что с Платоновым произошла чудовищная подмена и что за 712 дней и ночей канадского уединения, опять с головой окунувшись в свою высшую математику, он проделал возвратный путь к себе. От академиков Осипова и Гончара, перед которыми Платонов дважды не сдержал слова и которые полгода тому назад, когда из Канады пришла слезная просьба пригласить его на работу в Москву после окончания испытательного срока, имели все основания ответить: нет! От академика Велихова, который тогда же обронил - в присутствии обоих "свидетелей характера", которые это хорошо запомнили, - что все равно готов взять Платонова к себе в Курчатовский институт...
     Тут все дело в том, что и те, кто до конца бился за Платонова, и те, кто, уже отчаялся и опустил руки, на самом деле совершенно одинакового мнения о нем, как об ученом, но резко противоположного мнения о нем, как о человеке. Я и сам, хотя в этой академической буче только с боку припека, в свое время не напечатал платоновский "ответ недругам" именно потому, что контраст тогда был слишком виден. Вопрос: "Вы только что встречались с руководством академии. Как объяснили свой отказ от предложенной вам в начале 92-го должности академика - секретаря отделения математики РАН? Разве такие обязанности помешали бы вам сосредоточиться на науке?" Ответ: "Нет, скорее даже помогли бы. А объяснил я очень просто: ребята! В Минске до сих пор думают, что я убежал в Америку, и это как-то всем понятно. А представляете, что было бы, если б на самом деле я убежал в Москву?"
     И громко расхохотался. Этой его шутке рассмеялись и добрейший Осипов, и суровый Гончар. Конфликт был исчерпан, тем более что он сам попросился назад. Однако уехал, и опять - ни ответа, ни привета. Почему? Алексей Борисович Жижченко задал ему этот вопрос уже там, в Ватерлоо, перед тем как им идти на суд. Ответ: "Ну понимаешь, ведь Осипов хотел, чтобы я не меньше 6-8 месяцев в году проводил в Москве. А вернулся я сюда, еще раз взвесил: столько заманчивых предложений на Западе... У меня семья, две девочки, думал: все устроены, все хорошо... Ну кто мог знать, что жизнь повернется вот так?" Комментарий: "Чувствуешь, как изменилась его интонация? Он ведь так и оставался в прошлом: все "умирающая Россия" да "разваливающаяся академия"... Хотя я сто раз ему говорил, даже по телефону: уж кто-кто, а академики в России не голодают. Платонов мне друг, но истина дороже: конечно, претензии к нему совершенно обоснованны, весомее некуда. Но вот кончается у него этот probation period (испытательный срок) и что дальше? Неужели оставим гнить где-то под канадским забором одного из лучших своих математиков?"

Жизнь сначала

     Когда истекал 701-й день платоновского заключения, в Российской академии наук шло первое в этом году заседание президиума. Оставалось несколько минут до звонка, когда в фойе влетел академик Евгений Павлович Велихов и, увидев Жижченко, сказал: "А! У меня тут к вам бумажка, о которой мы говорили". Сунул ему бумагу в руки и исчез.
     А там - черным по белому: Курчатовский институт приглашает академика В. П. Платонова на постоянную работу. Заниматься там он будет алгоритмическими проблемами, то есть прикладной математикой. Курчатовский институт не входит в систему РАН, поэтому Велихову легче было написать приглашение Платонову вернуться к научной работе в России...
     712-й день. Едва дождавшись окончания "срока", академик Платонов отправился в Оттаву, где находится посольство Белоруссии. Его советский паспорт истица уничтожила, да с ним и нельзя было бы приехать никуда, даже в прошлое. В дипломатической миссии к Платонову отнеслись с полным пониманием и помогли ему съездить в Минск. Там в течение недели он восстановил свое гражданство и даже свою прописку. Там опять натолкнулся на след истицы: оказалось, что она-то уже съездила в прошлое, но, ввиду отсутствия "ответчика", так и не смогла продать их общую квартиру, не позволил белорусский закон. Там с немалым изумлением обнаружил Платонов, что, пока он читал на Западе лекции, судился, сидел взаперти, на этом полушарии родился Союз Беларуси и России, дающий ему право жить и работать в любой из наших стран, передвигаться по их территории свободно, без виз.
     Он вернулся в Ватерлоо, только чтобы упаковать чемоданы. В середине мая академик Владимир Петрович Платонов впервые после столь долгого перерыва примет участие в общем заседании Российской академии наук.

Александр Сабов

error 404

Rambler's Top100 ServiceRambler - Top100

error 404