Фильм Алексея Мизгирева "Бубен, барабан", вышедший накануне в прокат, можно отнести к бытовым ужастикам: здесь для этого есть все - и гулкие шаги в пустом мире, и сдавленные в кулаке человечьи жизни, и даже отпиленная голова с кровью, капающей с макушки. За бытовыми ужасами столичные режиссеры обычно едут в русскую глубинку, где обшарпанные дома, безрадостные улицы, стертые лица и полное отсутствие Шанели с Версаче. Это создает некий экзистенциальный фон, способный хорошо угнетать публику с первых кадров. С таким фоном сразу ясно, что ничего утешительного нас не ждет.
Наше кино сейчас охотно повторяет зады европейских артхаусных хитов про двоедушную природу человека, про демонов, затаившихся в культурных с виду существах. Ларс фон Триер воплотил этих демонов в "Антихристе" почти буквально: там лисы, вещающие хаос, и супруги, вколачивающие друг в друга слесарные инструменты. Михаэль Ханеке в "Забавных играх" и в "Пианистке" тоже успешно доказывал хрупкость башен из слоновой кости, возведенных классической культурой, - их легко ломали мохнатые лапы все тех же демонов, опускавших людей ниже плинтуса. Плинтус, как свидетельствует киноафиша, с некоторых пор стал мерилом духовной высоты героев.
Ханеке всерьез, Триер больше для понтов, - но оба экспериментировали не столько с искусством, сколько с публикой. Оба придумывали все новые наживки и с интересом следили за процессом их заглатывания критикой и "продвинутым зрителем". Обоих подхватили кинофестивали, которым нужны сенсации, предпочтительно скандальные. Оба проявили незаурядные таланты в созидании репутации не совсем понятых гениев, загадки которых разгадывает весь просвещенный мир.
Теперь, как это всегда бывает, открытия непонятых гениев пошли в тираж. У нас знамя подхватили Алексей Балабанов, занявшийся разведением трупов и мух в "Грузе-200", и его тезка Мизгирев, который раньше вдохновлялся отечественным "Плюмбумом", а теперь создал свою "Пианистку".
Мизгирев в "Бубне, барабане" делает героиней библиотекаршу Екатерину Артемовну, которая читает детишкам возвышенное из Киплинга. Читает дважды, как некий лейтмотив. И, главное, - как контрапункт, оттеняющий изначальную обреченность любых порывов к самосовершенствованию. Ее играет Наталья Негода - что добавляет теме новые обертоны. "Маленькая Вера", прошумевшая на весь мир героиня первого советского секс-фильма, секс-бомба, снимавшаяся для обложки "Плейбоя", и очень хорошая актриса почти два десятилетия провела как бы в небытии и вернулась на экран уже почти без грима - вызывающе бесцветной и поблекшей. Это ее солдатская поступь гулко гремит в течение всего фильма - перед нами зажавшая себя в кулак железная леди российского разлива. И опять-таки с первого кадра ясно, что это - уже перегретый пар, его выброс неминуем и скор. И что кончится все кровянкой.
Библиотека - единственный оплот культуры в шахтерском прокопченном городке. Проходы-проезды по городку перекликаются с другим бытовым ужастиком - тем же "Грузом 200", и тоже обещают зрелище не для нервных. "Груз-200" как бы клеймил позднесоветскую Россию, "Бубен" бьет под дых Россию постсоветскую: "так жить нельзя!". Вкупе оба фильма вообще не оставляют нам пространства, где жить все-таки можно.
Днем несущая свет культуры, Екатерина Артемовна вечером культуру продает по дешевке пассажирам электрички - ворует библиотечные книги. В ее осунувшемся лице мы читаем: человек на последнем пределе. Но это ее постоянное состояние, ее быт. Потом в город придет мужик в военном, положит на нее мужской глаз, она оттает, но ненадолго, потому что в этом мире никому нельзя верить. Одиночка среди шакалов. С волками выть - по-волчьи выть. И воют все. И все - волки. Читающий мораль завтра окажется подлецом. Читающая Киплинга окажется воровкой. Кругом хамы и мафиози, продажные менты и голые шлюхи. Гниль ползет из людей, как у Триера гнилые лисы, и грозит их затопить.
Сделано крайне неплохо. Работу Негоды можно признать незаурядной. Атмосфера умело создана раз и навсегда. И если бы не схема, уже использованная и выжатая до предела Михаэлем Ханеке, если бы не четкий привкус подражательности и вторичности, если бы не отстраненная, умозрительная манерность в каждой мизансцене, в каждом диалоге и каждом повороте сюжета - можно было бы аплодировать некоторым приметам режиссерского дарования.
Остается понять, зачем это сделано. Не утилитарную цель понять, а внутренний порыв автора.
О том, что у каждого свой скелет не только в окороках, но и в шкафу, мы многажды слышали - тут ничего новенького. Скелеты являлись некстати в водевилях, потом перекочевали в драмы, но обычно оставляли место для плоти и ума. Ханеке достиг предела, когда скелет ухватил за глотку и придушил героиню вкупе с зрительным залом. Но у него еще оставалась эфемерная антитеза - классическая музыка. Он, художник, оставил ее как соломинку, чтобы дышать. Мизгирев оказался художником-самоубийцей - он выкачал из картины остатки кислорода: культуры больше нет, она никому не нужна. И я с трудом представляю себе зрителя, который пойдет это смотреть не по служебной необходимости.
У Ханеке был четкий - даже слишком четкий - публицистический посыл. "Забавные игры" попутно с подлостью человеческих натур указывали на источник подлости - растлевающее телевидение. К "Пианистке" режиссер успел убедить себя в том, что бес сидит в нас изначально. После "Пианистки" понял, что игры с бесом не только забавны, но и коммерчески успешны: фестивали рвали смелую картину на части, артхаусный мир сделал ее своей классикой так радостно, словно лицезреть подлость человеческого естества мечтал много веков. И Ханеке снял "Забавные игры" второй раз, теперь уже с единственной целью - со старого дерева срубить еще и голливудские бабки.
У подражателей примерно те же амбиции, но с меньшей отдачей: и фестивали похилее, и слава местного разлива. Это удел всех "бригад кому-нести-чего-куда", чья главная работа - улавливать ветры мод. Но ветры моду приносят и уносят - она разового употребления. Остается то, что называют непочтительным словом "зады". Зады вчерашней моды всегда пользуются сдержанным успехом и быстро забываются. И мы еще раз убеждаемся, что бес не в нас - он в расчетливом прагматизме пока не состоявшихся гениев.