Людмила Гурченко - из редчайшей породы лицедеев, которые одновременно - создатели. Ее роли, как и ее книги, как и песни - работы авторские, чаще всего исповедальные. Ее жизнь, окружавшая ее реальность - вот среда, в которой она искала созвучность с предложенной ролью. Был такой резонанс - и роль выходила блистательной: глубокой, умной, проникновенной, каждому близкой.
Ее наблюдательность, ее хваткий, острый взгляд отбирали из жизни самые выразительные краски. Она могла воплотить любое человеческое состояние, любой характер, любой возраст - потому что в кладовых ее памяти хранились тысячи вот таких "эскизов", мгновенных зарисовок, моментальных "фото" всего, что она видела. Ее рабочий день длился круглые сутки: она признавалась, что иногда какие-то актерские решения приходили к ней во сне или в моменты бессонницы. Вне работы не было для нее никакой жизни. Она пришла в искусство честно ему служить - и служила истово, самоотверженно, убежденно.
Сегодня, когда пришла горькая пора говорить о ней в прошедшем времени, особенно остро ощущаешь эту исповедальность, эту личную интонацию ее ролей и ее песен. "Еще не раз вы вспомните меня…" - поет она, и мы знаем: так и будет. Потому что незаменимые люди существуют - она одна из них.
Эпоха, которая ей выпала, была более чем драматичной. Драмы и трагедии жизни отпечатывались на лицах людей, на их повадке, на их вечно озабоченной походке, на их непонятной иностранцам неулыбчивости. Заграницей часто можно распознать наших по мрачному выражению лица. Как в пору советского тотального дефицита толпу наших в заграничных аэропортах сразу можно было отличить по китайским двухкассетникам в руках и сумкам с фирменными знаками самых дешевых супермаркетов.
Она уже и тогда тем отличалась от множества своих коллег, что это все знала очень хорошо. Она из этого выросла, среди этого жила, и поэтому, при всей ее "звездной" повадке, ей не нужно было играть человека "из народа" - она была таким человеком. Она относилась к этому чрезвычайно серьезно - так серьезно, как это и в голову бы не пришло большинству актрис. "В "Сибириаде" я не могла быть во французском белье и пользоваться духами "Шанель" - только "Красная Москва"! Я так обживаю роль" - рассказывала она. Ее роли в "Пяти вечерах" и "Двадцати днях без войны", ее менее известные, но не менее поразительные работы в "Рабочем поселке" или "Балтийском небе" - это даже не игра как синоним лицедейства, это именно мало кому свойственная способность роль - прожить как кусок собственной судьбы.
Потому что нечто подобное она могла тут же вызвать не в воображении - а в памяти. Вот зимний военный Харьков. Бесконечная очередь у проруби. У каждого - палка, чтобы отталкивать прибитые течением трупы. "Сначала я всегда набирала два полных ведра - так хотелось порадовать маму! Сделаю десять шагов и понимаю: не смогу, не донесу! Начинаю потихоньку воду отливать. Иду - отолью. Еще иду - еще отолью. Несу окоченевшими руками проклятые ведра, считаю шаги: "Папа на фронте, ему трудно, всем трудно, маме трудно… Я донесу, я должна донести! Немного, но донесу!". И вдруг: "Айн момент, киндер! Ком, ком гер! Шнель, шнель!". И немец отдает твою воду коню. Домой идти? Мама будет бить. Выстоять очередь? Нет сил, ну нет же сил! Вода нужна. И я поворачивала назад к проруби". Это из ее книги "Мое взрослое детство!".
Вот, собственно, и запас на всю жизнь. Материал для множества ролей. Потому что в этом невообразимом детстве уже столько пережито чувств и столько передумано, и столько набрано опыта, что это - уже в характере, актрисе надо только вызвать, вернуть, возродить в себе эти чувства, этот кусок собственной судьбы. Гурченко это могла как никто: вся ее жизнь - это зарубки на сердце, которые отражались в ролях.
Это ее знание жизни, это трепетное, почти священное отношение к пережитому ею вместе со своей страной - приводило к конфликтам на съемочной площадке. Вот соберутся люди, ни шиша обо всем этом не знающие, и начинают импровизировать неведомую им жизнь. Гурченко с ее обостренным чувством правды могла взбунтоваться. Это доставляло ее массу неприятностей, было множество горьких минут самобичевания: ну зачем лезу на конфликт! "Меня, по-моему, режиссеры инстинктивно опасались, я это чувствовала. Приходила на репетиции и все время пыталась себя обуздать, каждый раз твердо и бесповоротно решала: ну все, теперь буду сидеть смирно, не скажу ни слова поперек, только "да", "хорошо", "конечно". И некоторое время сидела, но потом все равно прорывало, и все вокруг думали: "Гос-споди, да что же это такое, как джинна из бутылки выпустили!". Это она говорила мне в уже давнем интервью для "Искусства кино".
Ее владение профессией было производным от ее преданности искусству - она не умела и не могла что-либо делать "вполноги" и одинаково выкладывалась, выступая перед многотысячным залом или обращаясь к двум десяткам слушателей. Она "брала" аудиторию мгновенно и навсегда, и еще вчера безразличные к ней люди уходили счастливыми и влюбленными - они знали Гурченко-актрису, а теперь узнали Гурченко-человека. Ее энергия, ее жизнелюбие, ее способность сочувствовать и не просто уважать своих зрителей, но и любить, и понимать их - все это возвращалось ей ответной любовью. "Вас никто не любит, кроме народа" - пошутил кто-то из ее коллег, и ей запала в душу эта спасительная для нее мысль: сколько бы ударов и уколов ни наносили ей рецензенты из тех, что охотно самовыражаются за чужой счет, - она всегда чувствовала любовь миллионов, ее ценила и была за нее благодарна. Званием народной артистки СССР она гордилась - слово "народная" здесь было как никогда уместным.
Сегодня, когда ее уже нет, понимаешь, что ушел в зону невидимости еще один из немногих оставшихся мастеров, по которому коллеги сверяли часы, у которого учились профессионализму и отношению к своему делу. Уходом Гурченко нанесен невосполнимый урон самой актерской профессии.
Нельзя не сказать и о том, что с уходом Гурченко ушла и замечательная школа отечественного музыкального кино. Еще в середине ХХ века у нас делалось множество музыкальных комедий, и не было жанра любимее, и не было актеров популярнее Любови Орловой, Леонида Утесова, Марины Ладыниной, Валентины Серовой, Людмилы Целиковской, Веры Орловой, Николая Крючкова, Владимира Зельдина, Андрея Миронова, Людмилы Гурченко… В фильмах Александрова, Ивановского, Пырьева, Рязанова выработалась прекрасная традиция русского мюзикла - пусть тогда и слова такого у нас не было, а традиция уже была. И существовали актеры, которые умели всё.
Таких актеров у нас больше нет. Гурченко была последней, кто представляла и воплощала в себе эту школу, традицию, мастерство. Сегодня у нас кино - сплошная проза. Никаких иных жанров. Хотя жанров в мировом кино множество. И сегодняшний голливудский актер - почти каждый - по-прежнему умеет практически всё. Иначе в профессии ему не выжить.
У нас кино таких актеров сейчас не востребует. Они и не появляются. И не умеют почти ничего - часто не умеют даже играть. Есть превосходные актеры в театрах - но в кино они не нужны. А если и нужны из-за фактурной внешности, то испорченное сериалами кино непременно требует от них "снижения планки". Так разучился играть, к примеру, некогда талантливый Иван Охлобыстин.
Людмила Гурченко крайне болезненно реагировала на то, что происходит теперь с нашей культурой, кинематографом, общественной моралью. Даже в последнем нашем разговоре она рассказывала о поголовном невежестве, которое демонстрируют сегодняшние молодые во всем, что касается недавнего еще прошлого: она относилась к этому как к предательству дорогих ей идеалов. Понимала отлично, что идеал - важнейшая составляющая жизни страны, общества и культуры. Что исчезновение идеала или подмена его суррогатами приводит к выветриванию из искусства - искусства, к разъеданию общественной морали. Каждый день приносил все новые доказательства этой ее правоты. И она не хотела к этой новой реальности приспосабливаться, и, при всей ее страсти оставаться всегда молодой, к новомодному цинизму и пофигизму испытывала только отвращение.
Так что Людмила Гурченко - значительно больше, чем уникально одаренная актриса. Она - из тех эпохальных личностей, без которых жизнь оставшихся, как музыкальный инструмент без камертона, становится фальшивее и хуже.