Настоящая фамилия Якова Исаковича - Кеймах. С литературным псевдонимом вышла курьёзная история, о которой рассказала Наталья Соколова в своих воспоминаниях. Когда впервые сдавали в печать стихотворение Яши, тогда еще студента Литинститута, редактор сказал: "Знаете, у вас ужасно уродливая фамилия: Кеймах. Несуразная. Нужно что-нибудь поприличнее, придумайте немедленно псевдоним, я жду". Яша выдавливал из себя что-нибудь "поприличнее", оно не выдавливалось. Наконец Яша робко предложил: "Может быть, Кейхауз?" Редактор уныло вздохнул: "Ну, допустим, что так всё-таки лучше. Чуть лучше". И поставил эту фамилию. В результате у Яши были постоянные осложнения при выплате ему гонораров: ни одна нормальная бухгалтерша или кассирша не могла поверить, что человек в здравом уме, называясь Кеймахом, возьмёт псевдоним Кейхауз. Друзья много шутили насчет того, какая у Яши богатая фантазия по части фамилий.
Вообще создается впечатление, что биография Кейхауза началась только с середины 30-х годов, с его учебы в Литинституте, когда он вошел в литератур-ную среду. И если бы не воспоминания его знакомых той поры, сокурсников, то сегодня нам просто-напросто нечего было бы рассказать о нем.
Родился 14 января 1912 г. В 1934 г. поступил в Литинститут. Его однокурсниками были М. Алигер, К. Симонов, Е. Долматовский, Н. Соколова (Типот). Поэтические семинары в Литинституте (тогда Вечернем Литературном рабочем университете) вели поэты П. Антокольский, В. Луговской, литературовед Л.И. Тимофеев.
С необыкновенной теплотой вспоминает то время Н. Соколова: "Яша блестяще знал русскую поэзию от восемнадцатого века до наших дней, понимал и чувствовал ее, умел рассуждать о стихах так бережно, что цветок поэзии сохранял свой запах, свои краски и свежесть, оставался живым, не становился засушенной плоской закорючкой в гербарии. Уже на первом курсе было известно, что Яша туберкулезник, белобилетник. Он был из очень бедной семьи. Не помню на нем рубахи с галстуком, костюма (хотя все это к тому времени уже начали носить вместо гимнастерок и косовороток, наши институтские пижоны щеголяли мощными подкладными плечами на спортивного типа светлых пиджаках с хлястиками и накладными карманами); Яша не мог себе позволить костюма, неизменно носил какой-нибудь темный потрепанный свитер с глухим высоким воротом; свитер подчеркивал его впалую грудь, характерную для легочных больных, он казался длинным и узким. Его некрасивое, но выразительное и умное скуластое лицо бывало часто мрачновато-серьезным, но оно преображалось, освещалось внутренним све-том, когда он читал вслух стихи - свои или чужие любимые. Великое множество стихов знал он наизусть. Читал Яша прекрасно, ровным глухим голосом, подчер-кивая интонацией ритмическое построение, вытянув руку и шевеля костлявыми пальцами".
Яша нравился девушкам, в нем чувствовался характер, проглядывала внутренняя сила настоящего мужчины, сдержанного и несуесловного. Женился он на "литинститутке" - Римме Слоним, которая собиралась писать прозу. Вскоре у них родился сын.
По утверждению Н. Соколовой, молодая семья не имела родственников, которые бы оказывали материальную поддержку. Зато они имели свою собственную отдельную комнату в коммунальной квартире в одном из домов за площадью Маяковского, что по тем временам считалось роскошью. Так как комната была в са-мом центре, совсем близко от института, туда было удобно "забегать на огонёк". Комнатка была выкрашена в густой и теплый синий цвет. Когда Римма ждала ребенка, они где-то вычитали, что синий цвет очень успокаивает и полезен будущей матери. Скромность жилища и отсутствие разносолов не смущали друзей, нахо-дивших в синем тереме гораздо большее: здесь велись беседы о литературе, чита-лись и обсуждались стихи, сюда заходили уже состоявшиеся, печатающиеся по-эты, например, Ярослав Смеляков. Здесь шумно и весело отмечали праздники.
А в новогоднюю ночь на 1940-й год в синей комнате провожали доброволь-цев на финскую войну, и глуховатым баритоном Кейхауз читал посвященные дру-зьям стихи:
Вдоль тахты и стульев тесно сдвинут
письменный с обеденным столом.
Веселясь, грустя наполовину,
тихо мы вино в стаканы льем.
А в углу грустят на ветке длинной
легкие стеклянные шары,
хрупкая игрушка-балерина,
стеарин, потекший от жары.
Пусть тому, кто с ветки снял на память
тоненькую девочку с мячом,
на привале другом будет память
и мороз финляндский нипочем...
Тогда никто не думал, что скоро война войдет и в их жизнь …
Писательская эвакуация из Москвы началась в июле, первыми тронулись женщины и дети. Уехала в Чистополь с маленьким Митей Римма Слоним, Кейха-уз оставался в Москве до последней возможности и тронулся в путь только осе-нью, с последним эшелоном.
Поселились Кейхаузы рядом с Н. Соколовой и Ж. Гаузнер на втором этаже обычного чистопольского домика-сруба с мезонином. Их маленькая тесная ком-натка не отапливалась общей печью, им пришлось поставить железную круглую печурку с коленчатой трубой, выведенной в форточку. Когда дул ветер (а это слу-чалось часто), то дым загоняло обратно. Яша выползал в холодный коридор с красными слезящимися глазами, пережидал. Разогревалась печурка быстро и лег-ко, от щепок, веток, но тепло не держала совсем, к утру стены комнатёнки Кей-хаузов бывали покрыты инеем, над кроватью висели сосульки.
О подробностях чистопольской жизни этой семьи рассказывает Н. Соколо-ва: "Голодную диету карточных военных лет Яша выносил плохо, холод, сырость в комнате - тоже, туберкулезный процесс сразу обострился. Война убивала его не так, как тех, на фронте, сразу, убивала медленно, но верно. Я могла рассчитывать, что мне пришлёт денег отец, Жанна надеялась на помощь Веры Инбер, но у Кей-хаузов никаких поступлений не предвиделось. Яша фактически был не в состоянии пойти куда-то работать, он с трудом держался на ногах, на него страшно было смотреть. Римма вела себя мужественно, жалоб от нее никто не слышал. Немедленно пошла на какое-то предприятие работницей к станку, вскоре выдви-нулась, стала начальником цеха ширпотреба (цех делал изделия из обрезков три-котажа, отходов производства). Она зарабатывала, тянула семью, кроме всего прочего получала рабочую карточку. Вставала на рассвете и уходила, возвраща-лась очень поздно, измученная, съедала кое-как тарелку супа, валилась на кровать и засыпала.
Яша, еле живой, выстаивал в многочасовых очередях, отоваривая карточки, три раза в день ходил за детским питанием Мити, готовил еду, мыл посуду, эко-номя воду (которую мы носили в ведрах от колонки на перекрестке). Всегда ху-дой, теперь Яша страшно отощал, всё на нем висело; чтоб не тратить время и си-лы на бритьё, он отрастил дремучую бороду, я находила, что он стал похож на Овода.
В детсаду понимали - плохо, что мальчик всё время находится в тесном контакте с туберкулезным отцом. Кейхаузов жалели, им сочувствовали. Митю взяли в сад до того, как ему минуло три года, он часто там оставался ночевать. Яше стало немного легче жить".
Эвакуация да и вообще жизнь тыла была трудной. Было и холодно, и голод-но, порой дело доходило до отчаяния, но, по утверждению Соколовой, "было с кем поговорить, с кем подружиться, кому посочувствовать и у кого искать сочувствия". Война принесла много горя, боли, но не было чувства одиночества, за-брошенности. "Колония в эвакуации нас поддерживала, создавала среду, что было очень важно, не менее важно, чем выданные скрипучие кровати с плоскими мат-расами и казенный овощной суп для детей, плескавшийся ежедневно в моем би-доне". И самое главное - было "чувство локтя", поэтому "многие эвакуирован-ные, разрозненные, завидовали колонии Литфонда. Нам было лучше, чем дру-гим".
Правление писателей старалось оказать помощь особо нуждающимся семь-ям, но возможности были очень ограниченными. Так было принято решение при-крепить к столовой интерната Литфонда больных, не приспособившихся писате-лей, которые на глазах колонии буквально умирали от голода (в их числе оказался и Кейхауз). Вроде бы мелочь, но и оказания такой помощи добивались с великим трудом. К. Федин, председатель правления, сетовал на то, "сколько порогов оби-то… во имя той чечевичной похлебки (буквально), о которой проливают слезы писательские семьи, если она им не досталась", а позже, когда руководство Лит-фонда потребовало лишить писателей питания, резко писал в Москву: "...Когда мы, руководящие всей колонией писатели (Тренев, Асеев, Леонов, Пастернак, До-брынин и я), заново увидели, что лишенными питания оказались именно больные, жизненно не приспособленные и неустроенные писатели, мы сказали себе - нет, это невозможно, чтобы Литфонд, сохраняя свое наименование и не изменяя своей идее, продолжал бы давать повод упрекать себя в том, что он "кормит всех" <...> и без малейшего сочувствия обрек на умирание, лишь во имя чистоты принципа, что писатели - не дети и не служащие Литфонда".
Среди "обреченных на умирание" в письме А. Фадееву Федин называет и Кейхауза: "молодой, одаренный поэт, давший новый перевод "Макбета" Я. Кей-хауз почти при смерти от обострения туберкулеза (сегодня - кровотечение гор-лом, третий месяц лежит в жару)".
Война и два года эвакуации медленно убивали Кейхауза. "Было больно на-блюдать, как жизнь по капле уходит из этого одаренного, духовно богатого человека, как все глубже проваливаются щеки (уже не овал живого лица, а очертания черепа), утончаются и сереют губы".
Кейхауз писал - пока мог. Переводил вечерами при коптилке. Потом уже, видимо, писать, сочинять не было сил. "Яша потерял ощущение включенности в свое литературное поколение, а к этому ощущению он очень привык. Ему было тяжело не только физически, но и морально. Он чувствовал себя изгоем, отщепенцем".
В Чистополе им написаны строки, передающие его душевное состояние:
Я не в плену, не ранен, не контужен,
Не числюсь в списке без вести пропавших
Иль в списке награжденных орденами
И золотыми звездами. Мне хуже,
Чем самому пропащему солдату.
Как сказано в свидетельстве: я признан
К обязанности воинской негодным,
И хочется способным быть хоть в малом.
Не очень сложен взятый в скобки войн -
Пример моей неразрешимой жизни.
Но что за эти скобки можно вынесть - неизвестно.
В задачнике судьбы пока ответа нет.
И все же было в голодной, холодной, тяжелой жизни в Чистополе памятное, счастливое для Кейхауза событие: в один из февральских дней 1942 г. в Доме учи-теля должен был состояться его литературный вечер. В назначенный день и час разразилась лютая метель и к объявленному времени пришли только пожилой по-эт-песенник Павел Арский, австрийский поэт-антифашист Гуго Гупперт и моло-дой драматург Александр Гладков.
"Кейхауз - чахоточный, скверно одетый высокий малый с ассирийского ви-да бородкой и тонкой шеей, замотанной в зеленый шарф, - писал в дневнике Гладков. - Пока решаем, что делать и не перенести ли вечер, появляется ожив-ленный и румяный с мороза, доброжелательный и приветливый Б<орис> Л<еонидович> и красноречиво просит прощения за опоздание". Можно себе представить, как был тронут и взволнован Кейхауз его обязательностью и отзыв-чивостью. Между тем, Пастернак предложил начать чтение, невзирая на малочис-ленность собравшихся. Кейхауз и тут проявил скромность - начал с переводов. "Он читает "Остров Бомини" Гейне и несколько очень хороших переводов из "Исторического цикла" Киплинга. Б. Л. слушает с видимым удовольствием и просит повторить довольно длинную поэму "Остров Бомини". Кейхауз розовеет от счастья. Б. Л. слушает, улыбаясь, и после очень хвалит перевод. Он просит прочесть какие-нибудь оригинальные стихи. Кейхауз, извинившись за мрачность своих тем, читает вступление и несколько отрывков из поэмы "Ночь в одиночке", посвященной 16 октября в Москве, эвакуации, войне. Потом читает три стихотворения о сыне, второе из которых Б. Л. очень хвалит и тоже просит повто-рить. Он говорит, что ему нравятся стихи Кейхауза за то, что они существуют не "по инерции ритмической, подражательной или словесной, а как акты познания поэтом мира". Бедняга поэт на седьмом небе".
Возможно, среди стихов, прочитанных Кейхаузом в тот вечер, было и это, одно из последних написанных им:
Я живу на Каме за сотни верст
От самого ближайшего сраженья.
Чуть светит огонек моей коптилки,
Похожий на иглу Адмиралтейства,
И копоть черной ниткой неподвижно
Свисает вниз на острие иглы…
И ощущенье есть победы близкой…
Через много лет после войны опубликованные дневники Гладкова прочитал Яков Хелемский, знавший Кейхауза по занятиям литературного объединения, су-ществовавшего при журнале "Огонек" в 30-е годы. Молодой поэт, тогда еще ни строки не опубликовавший, скромный до застенчивости, очень болезненный, страдавший легочным недугом, запомнился Хелемскому, несмотря на то, что выступал редко, больше слушал. И вот через десятилетия встреча с "огоньковским" знакомым на страницах дневника Гладкова… Размышляя о судьбе Кейхауза, Хелемский пишет: "Утешает то, что выдался в его нелегкой жизни счастливый ве-чер, когда в метельном Чистополе его стихи и переводы одобрил великий слуша-тель, пренебрегший непогодой и один благословенно заменивший отсутствую-щую аудиторию".
Возвращение в Москву летом 1943 г. мало что изменило в жизни Кейхауза: он был уже безнадежно тяжело болен. Но он нашел в себе силы дожить до Победы, услышать праздничный салют, уходя из жизни, он знал: лишения и жертвы не были напрасны. Его не стало 14 октября 1945 года.
…Всё, что Кейхауз писал, его не удовлетворяло. "Я, может, только к сорока годам пойму себя, если судьба соблаговолит дать мне долгую жизнь", - говорил он. К сожалению, этого не случилось… Но вопреки судьбе, утверждает Я. Хелем-ский,
Остаться можно в памяти людской
Не циклами стихов и не томами прозы,
А лишь одной-единственной строкой…
Такие строки у Кейхауза есть, например, вот эти - удивительно простые и мудрые:
Под клеёнчатым фартуком синим
Пустовал полосатый матрас.
И коляска наполнилась сыном,
Непонятно и странно для нас.
Хорошо мы живём или худо,
Не отучимся мы никогда
Удивляться пришедшим оттуда,
И бояться ушедших туда.
P.S. Гости нашего города во время экскурсий по литературным местам час-то спрашивают о дальнейшей судьбе писательских детей, переживших эвакуацию. О Мите Кеймахе, уже давно ставшем Дмитрием Яковлевичем, нам ничего не известно. Очень надеемся, что эту публикацию прочитает он сам или люди, знающие его, и откликнутся, свяжутся с нами.
г. Чистополь