Нашей колыбелью, только мы об этом почти забыли.
Какими должны быть отношения человека с дикой природой в современном мире? Нужен ли ей человек? Способен ли принести пользу? Или на глухих таежных тропах, на речных перекатах он лишний?
За ответом на эти и другие, так или иначе перекликающиеся вопросы, мы отправились в верховья реки Вишеры, чтобы встретиться с теми, кто изучает и сберегает уникальную заповедную территорию.
И рассказать об увиденном.
Он и Она в колыбели природы
Катер-амфибия донес нас до кордона Лыпья - единственной территории, где круглый год живут сотрудники Вишерского заповедника - Сергей и Алевтина Смирновы. Они сами именуют себя отшельниками, хотя и рация, и спутниковый телефон при них, и каждое утро на связь прибывает кто-то из инспекторов.
Здесь обособленное пространство: с одной стороны его отсекает река Лыпья, бегущая на встречу с Вишерой, с другой - полукругом стоит тайга. Смотрится скромно, как задник живописной декорации, посреди которой большая поляна, поросшая мелким кустарником и травой по пояс. Если глянуть с высокой точки, допустим, с вертолета, то окажется, что никакая это не сцена, а лишь небольшая проплешина в бесконечной тайге. Но мы смотрим с земли. И видим, сколько труда приложено, чтобы обустроить этот кордон.
Если встать спиной к реке, слева будет дворовое хозяйство Смирновых с котом Мавриком, который при любых съемках всегда оказывается в кадре. Справа - гостевые дома, которые редко пустуют. На крытой веранде избы "научников" мы увидели Василия Колбина, который настраивал подзорную трубу. А хозяин кордона взялся за ремонт бани. Поработает - отдохнет, поработает - отдохнет…
Нам досталась изба с электрогенератором и железной печкой, что совсем не было лишним, потому как сентябрь здесь хоть и хранит краски лета, но по утрам уже дышит холодом. Впрочем, нас не напугать - мы вооружены, в смысле - экипированы, и очень опасны, в смысле - готовы мешать работать всем, кого встретим на Лыпье.
Созданная природой и людьми картинка была бы неполной без одной говорящей детали. На высоком берегу стоит крепко сшитый деревянный стол с лавками. Усаживаясь за него лицом к речной излучине и любуясь простором, Сергей говорит:
- Это мой телевизор. Нравится?
Не то слово! Даже описывать не беремся, просто посмотрите фотографии.
Здесь живое радует глаз, а законы природы превыше другихОн: Поносило нас по морю жизни…
Родом я из-под Кунгура, наша изба стояла как раз напротив знаменитой пещеры. А вообще вся моя предыдущая жизнь так или иначе связана с тайгой. После школы и пермского ПТУ я поработал машинистом разных видов дорожной техники и оператором-механиком асфальтового завода, потом выучился на машиниста-трубоукладчика, на нефтяных и газовых трассах потрудился. Это было время, когда работа бегала за людьми, а не люди за работой. На Енисее довелось семь лет прожить - в экспедиции работал, был промысловым охотником в Туруханском крае…
Одно время мы с Алевтиной жили в удмуртской тайге: качали сосновую смолу-живицу, делали из нее скипидар. Живую сосну резали хаком - есть такой инструмент - и за сезон накачивали тонн пять, а сосна продолжала расти…
После уехали в Тюменскую область - я опять занялся дорожным строительством. Но там работа закончилась, завод демонтировали - в нас нужда отпала. В общем, посмотрел я таежную, лесотундровую и северную Россию изрядно.
Про Вишерский заповедник узнал еще в восемьдесят девятом, когда его создали как придаток к заповеднику "Басеги" (государственный природный заповедник в Пермском крае, в предгорьях хребта Басеги. - Авт.). А как он отделился и стал сам по себе, я списался с директором Поповым, получил добро, и мы с Голубкой (так называет Сергей жену Алевтину. - Авт.) приехали сюда. Это было именно то, чего я всегда хотел, только раньше жизнь не отпускала: бабка моя была старая, потом дочка подрастала, а когда она в университет поступила, тогда и рванул. В какой-то момент подумал: мне уже сорок пять, хватит мотаться по свету, пора податься в тайгу по-настоящему, навсегда - еще немного, и будет поздно…
Целое лето холостяком на Лыпье прожил, а тут и Алевтина подтянулась.
Игорь Борисович Попов до директорства работал в здешних местах начальником геологической партии, и у него уже тогда был план - отчасти он реализовался - опорный кордон тут поставить. Планировали место для изыскателей: кто геологией занимается, кто ботаникой. Тут не было никаких строений, только изба старая на той стороне Вишеры…
Взяли меня инспектором, но сначала больше стройкой занимался. Я был сильным человеком. За день-то сколько деревьев свалим! Очистим от сучьев, от коры, зацепим за коня, вывезем, уложим. Иногда приходилось и самому тащить. Одно бревно конь тянет, два-то уж не берет, тяжело все-таки - оно шестиметровое…
Коней мы привели на Лыпью с кордона 71‑й квартал - по бездорожью, тайгой. Так же, как в экспедиции возили конные грузы. Шли втроем и вели лошадь. Троп нет, но пройти можно…С лошадьми мы успели тогда кряжи, бревна спиленные вытащить из леса. А столярку всю привозил Владимир Малков, филантроп такой. Он доставлял доски до Вёлса, а оттуда ребята везли их лодками. Один раз даже вертолетом доставили…
Еще на другой стороне реки я проверял приезжающих. Заповедник начинается выше кордона 71‑й квартал. Все конфликты, как правило, происходят на Круглой Ямке - в южной части. Скажем, есть разрешение на посещение заповедника для троих, а едут четверо. Или - плывут с удочками, а сейчас положено удочки отбирать.
Остановятся на той стороне Вишеры и, по голосам слышно, поддают. Сперва думал: вот сейчас запоют. Я же старый экспедишник, мы, когда выпьем, затянем что-нибудь таежное - про Ермака, "Бежал бродяга с Сахалина"… А тут мат все гуще, а песен не дождался. Даже стихи написал:
- Ушли года застолий вольных,
- Где каждый был соседу рад,
- И больше песен нет застольных,
- Остался лишь застольный мат…
Такая, если вкратце, моя история: поносило по морю жизни, а местом приписки стала Лыпья.
Она: Выйду за того, кто в лес увезет
На газопроводе Оханск - Киров много было молодых парней - землерои, трубоукладчики. Он - пермский, приятный такой, интересно его слушать. Местные: "Хвать-мать, тым-ным, тудысь тебя в качель". А этот интеллигентный, мама его всю жизнь литературу с русским языком преподавала, папа - художник. А может, просто встретились два одиночества. Оба лес любим…
Тут обязательно надо случай из детства рассказать. Я в первом классе училась… Сижу дома на печи, и заходит к нам родственница дальняя, Таисия. А муж у нее лесник - без ноги, без руки. Тащит она канистру большую: за керосином ходила в Швецово. Посидела, поговорила. А я ее с печи спрашиваю: "Зачем вам столько керосина?" Мама говорит: "Так они в лесу живут, при лампе керосиновой". Я представила: как красиво - избушка в лесу, керосиновая лампа…
Ой, хочу так жить - в избушке, при керосиновой лампе! Мама говорит: "Какую чушь плетешь! Сидишь при свете на печи - в тепле, в добре - и хочешь в какую-то глушь!" Но вот втемяшилось мне с детских лет: хочу жить в избушке при керосиновой лампе!
Много мне делали предложений разных, все, начиная с шоферов и кончая инженерами. Я красивая девка-то была, за мной ходили порой и не по одному, порой и драки были… А мне нравились парни высокие, да чтоб еще и кудрявые были. И такой обязательно после танцев до дому провожал. Только мама меня подводила. В окошко высунется и спрашивает парня: "Ты что, перекрасился, что ли?" - "Это почему?" - "Ну, вчера черноватенький был…" Она их всех почему-то норовила отшить - такая у меня мама, царство ей небесное. Может, и правда не такие уж они были высокие, не такие кудрявые. А главное - в лесу не мечтали жить при керосиновой лампе.
А Сергей мне так сказал: "Я бы женился только на той, кто в лесу со мной согласится жить". Я говорю: "Да? А я бы замуж пошла только за того, кто меня в лес увезет".
И вот в восьмидесятом году 7 марта мы поженились. Одна свадьба была в Проснице - вся родня собралась, все друзья-подруги. Вторая - в Кунгуре, где жили Сергеевы дедушка и бабушка, отцовы родители. Встретили меня хорошо. Я ведь работы не чуралась - огород, кролики, по траву с бабушкой ходила, помогала после работы. Устроилась контролером на кожевенный комбинат, где выпускали обувь - от тапочек до кирзовых сапог. А родители его в Перми жили, тоже хорошо меня приняли.
Он: Если не приедешь - пойму!
Еще в школе меня определили на художественную декламацию - "пермячину" свою, то есть язык "поправлять". Года четыре ходил туда.
И вдруг начал писать, но даже не думал, что это может когда-нибудь в печать пойти. Наш сотрудник отнес мои стихи в газету "Красная Вишера", директор прочитал и одобрил: "Давай пиши!" С тех пор и пишу все как есть. Алевтина цензуру проводит, я ее называю - брат Стругацкий. Так мы сидим всю зиму и пишем, относительно мирно.
Почему относительно? Как-то Алевтина говорит: "В отношениях с тобой у меня четыре ипостаси. Когда все прекрасно, я для тебя голубка. Когда так себе, я - бабка. Когда что-то не по тебе - курица. А когда уж абсолютно все не так - безумная старуха!"
Мы раньше жили не слишком дружно. Отправляясь работать в заповедник, я даже сказал: "Если не приедешь, я пойму". Но она приехала, осмотрелась, и ей понравилось.
Она: Я человек независимый…
Маленькой вятской деревни, в которой я родилась, давно уж нет… Четыре класса окончила в этой глуши - школа за три километра, зимой учились в интернате, домой ходили только на выходной. Папа новый дом построил - жить бы да жить, но в деревне всего четыре дома, остались только старые люди, фельдшера нет, а нас четверо детей - я да трое младших братьев. Мне было восемь, когда Вовка родился. Мама оставит для него соску с грудным молоком и уйдет на колхозный свинарник - тогда никаких декретов не было. Вовка выпьет бутылочку и опять орет, так я тащу его к маме - кормить…
Потом папа перевез нас на станцию Просница, я там окончила восемь классов и поступила в кировский техникум искусственных кож и полимерных пленочных материалов. Три года отработала на Искоже - в цехе цветной резины. Цех, хоть и новый, но дышать все равно тяжело. Вообще химии никакой не любила, просто так пошла - я человек независимый, как четырнадцать исполнилось, от родителей в Киров и сбежала.
Он: Без телевизора живем с 95-го года
Алевтина по профессии пекарь, она и здесь хлеб печет. У нее полставки инспектора, полставки лаборанта. Занимается метеонаблюдениями: будка, водомерка, ветер, вода в реке. Фенонаблюдения - тоже ее обязанность. У нее четыре площадки для наблюдений и пятнадцать точек на фенологической тропе. Ботаник Ксюша, принимая у Алевтины заполненные журналы, знает, что там все четко, без подвоха. Хотя у Голубки нет специального образования - всё освоила благодаря своей любознательности.
Мы оба считаем, что по-настоящему научить могут только практика и хорошие книги, потому без телевизора живем с девяносто пятого года. Когда дочка стала подрастать, я сделал плакат: "Каждый час, проведенный у телевизора, отнимает время от изучения английского". Так и пошло…
Для меня хорошим примером служит моя бабка. При четырех классах она даже в церковном хоре пела - у нас от избы через три дома храм стоял. До сих пор храню лоскутное одеяло, которое она получила в дар от отца Мефодия. А как она говорила! Слово "регент" было не самым сложным в ее лексике…
Она: Сибирячку не нашел, вернулся за вятской
Дочь наша родилась в Кунгуре. Как ей год и три месяца исполнилось, мы уехали на Енисей, в Туруханский район. Там жили лет семь, и начали у нас выпадать зубы и волосы - кислорода-то не хватает. Пришлось обратно в Кунгур возвращаться. Когда Аня подросла, мы на сезон стали ездить в Удмуртию, живицу собирать. Там в лесу жили, в избушке, за восемь километров от деревни. Вот тогда и начала я жить при керосиновой лампе…
Серега-то вообще много поездил, особенно молодой. И в Коми, и в Иркутск - видно, искал себе сибирячку, да не нашел - вернулся за вятской. И отправились мы по лесам и долам… Потом он списался с директором заповедника тогдашним - Игорем Борисовичем Поповым. Двадцать с лишним лет назад сюда приехали - так и живем безвылазно, только раз в год выезжаем, да и то не всегда.
Дочка сейчас в Перми, ей квартира от Сергеевых родителей осталась. Тихий такой уголок - с одной стороны дом в девять этажей уличный шум перекрывает, с другой - бульвар. Но мне все равно плохо. Я даже в Красновишерск приеду - и то сразу плохеет. Скорей домой хочется, на Лыпью…
Внучка Саша в университете учится. На лингвиста. Совершенно квартирное существо, просидела на кордоне неделю - то лепила, то писала что-то, то читала. Говорю: "Пойдем, земляники соберем". - "Там оводы, кусаются!" И все в избе сидела.
А внук Ванятка на восемь лет младше. Вот он-то здесь носился - и в пещеры лазил, и в горы два раза ходил - до самого верха…
Он: Да, нам тут не скучно!
Один из героев Бунина говорит: "Дней моих на земле осталось уже мало". Мне в оставшиеся лета хочется как можно больше всего узнать. Потому что половину своих лет - до самых девяностых - я прожил на базе советской беллетристики и пропаганды. Сейчас все-таки картина мира более-менее правдиво выстраивается. Вот здесь у меня Астафьев, его эпистолярии. Протоиерея Эдельштейна прочел дважды или трижды - "Записки сельского священника" о взаимоотношениях Московского патриархата и чекистов. Столыпина начал читать…
А знаете, как интересно Феликс-Эдмунд Штильмарк, крестный отец российских заповедников, в своем "Отчете о прожитом" описывает советское время? Он утверждает: заповедник должен быть заповедником в полном смысле этого слова. А когда на звериных тропах туристы болтаются, - какая уж тут заповедность.
Приедут из города: "Вам здесь не скучно?" Я говорю: "Мне здесь не скучно. А вы в городе как веселитесь? Вы не похожи на театралов и посетителей выставок. ДТП? Диван, телевизор, пиво?"
Вообще-то мы здесь в курсе всех новостей, вечером слушаем их по приемничку. Еще нам скачивают разные материалы из интернета. Есть и проигрыватель маленький: вставляю наушники и слушаю…
Она: Кордон окружен океаном красот
При керосиновой-то лампе нажились - до умопомрачения! Потом не стало этих ламп, стекол хороших, фитилей не стало, сами шили из тряпок, они как попало горели, коптили… А сейчас-то - как в раю! И у него свет, и у меня свет. И заряжается все - все фонари, все книжки наши электрические заряжаются, все приемнички…
Я в свободное время люблю Чехова перечитывать, нынче пыталась Салтыкова-Щедрина. Люблю кроссворды разгадывать. Попался вопрос: "Подруга Тома". Бекки, что ли? Нет, шесть букв. А Юра, волонтер, гость наш, говорит: "Джерри!" Смотрю - точно. А-а, так это кот и мышь… Разгадываю дальше: "Любимое блюдо моряка Папая". Кто такой Папай, понятия не имею. Юра говорит: "Его любимое блюдо - шпинат, - и хохочет. - Господи, Тома и Джерри не знают, моряка Папая не знают - что вообще знают эти люди? Какого-то там Блока знают: улица, фонарь, аптека… О чем с ними говорить?!"
У нас на кордоне один мальчик гостил, потом приехал в контору заповедника в Красновишерске и сообщает: "Они там стихами разговаривают!" Ну, да: Серега что-нибудь скажет, я ему между делом стихотворной строчкой отвечаю и дальше иду. Когда только сюда приехала - это в две тысячи втором - очаровалась, конечно, природой, и стихи, которые тогда сочинила, даже записала в тетрадку:
- Глухозимье, безлюдье.
- Сияет снегами Тулым…
- Над нетающей Лыпьей -
- Морозный туман, словно дым.
- Одинокий кордон
- Окружен океаном красот,
- А любуемся этим
- Лишь мы, две лошадки да кот.
Он: Одно плохо - исчезает иммунитет
На зиму инспекторы остаются только на 71‑м квартале и на Мойве. Еще Бахтияровы в двадцати километрах от нас - отец и сын. По большому счету на этом куске - только мы с Голубкой.
Еще Толя Собянин живет на Круглой Ямке, внук Серафимы Пантелеевны Собяниной - слыхали, наверное. Она из тех, кто сбежал сюда с Колвы - от колхозов. Жила одна, охотилась и рыбачила. Здесь была автоматическая метеостанция, от нее только алюминиевые трубы остались, я их использую на столбы. Баба Сима присматривала за хозяйством, чтобы такого не случилось. В девяносто четвертом умерла…
Вот здесь, где мы сидим - несколько шагов по тропе и налево, - ее изба стояла. Когда бурьян упадет, станет видно. Домишко ее один мужичок спалил дымокуром, и она доживала в избе своего отца Пантелея. Я ей памятничек поставил…
Наезжают иногда зимой ребята на заграничных снегоходах. Сколько раз они эти снегоходы топили! В наших местах Вишера плохо застывает - карстовое течение, ехать сюда на "Буранах" тяжело. Вот здесь, на берегу реки - подземный источник из пещеры. Отсюда в полутора километрах Сухая Лыпья уходит под скалу и течет по пещерам, а здесь выходит и всю зиму течет мимо нашей избы. Вообще не застывает.
И нам нет нужды держать зимой прорубь, просто подошел, зачерпнул и понес. Что еще радует: вот вышел я на работу, на деляну, оставил там с вечера бензопилу, оставил топор и прочее - и спокойно иду к себе в избу, зная, что у меня их никто не сопрет.
Одно плохо - исчезает иммунитет. В городе ведь человек постоянно в облаке вирусов, а здесь их нет. Туристы приехали, дня два-три прошло - мы зачихали...
Она: Воду мы пьем прямо из Лыпьи
Постоянно жить здесь очень сложно, и физически, и морально. Если б не Алена Стрельчонок, золотая женщина! Она нам все из Красновишерска отправляет: продукты, книги, вещи, лекарства… И сама травы собираю, чтобы зимой заваривать, а Сергей мухоморы на спирту настаивает, ноги мажет. В лекарство годятся небольшие мухоморчики, когда они еще не расщеперились.
Воду мы пьем из Лыпьи - источник прямо вдоль берега, и ничего нам не делается, слава богу. Вода холодная, прозрачная, чистая. Такую хариус любит. Обожаю рыбачить на кораблик (вид самодельной снасти. - Авт.), удочкой не умею, только корабликом. Вот корабель мой, видите - леска и крючочки… Нам рыбачить разрешается - мы ведь здесь живем. Вдоль берега идешь, изловчаешься. Часа три-четыре ползаешь по камням, потому как вода сейчас маленькая, рыба стоит в ямках, где попрохладней, поглубже. Надо еще найти ее. Вчера на уху поймала, позавчера - на жарёху.
А один раз чуть лося не поймала! Распустила далеко кораблик, а лосю как раз приспичило плыть. Его течением стягивает на меня, и я не успеваю смотать снасть-то. Заорала - он и убежал…
Он: Тут у нас Россия в миниатюре
Наш Красновишерский район - точно как Россия в миниатюре. Так же, как у России, на такой огромнейшей территории - микроскопическое население. Отсюда выкачана тьма-тьмущая золота, алмазов, нефти, газа, про лес уж не говорю, его и по сию секунду катят и катят. Когда я на трассе работал, у нас были карты, "зелёнка" так называемая: раскрываешь, а там точки деревень, деревень, деревень, и везде в скобках - "нежил." - нежилая.
В старших классах я увлекался велопоездками, и была у меня книга Глеба Травина, командира Красной армии во время Гражданской. Он на велосипеде объезжал побережье Северного океана. В книге описано, как крепить низко сидящий багажник на рамах, и мы, пацаны, сидели и кумекали, как это сделать из подручных средств. И вот ехал я по этим деревням брошенным, а потом отца спрашивал: почему там все такое, припорошенное прахом истории? Почему так бедно? Он говорил: "Это последствия того, что мужиков нет после войны".
И отчасти был прав. Остались одни урочища. Например, Вёлс - потихоньку вымирающий поселок. А если от него ехать в нашу сторону, будет бывшая приисковая деревня - там только поляна осталась. Ее обкашивают, пока есть кому косить. Мутиха, Волынка, Вая… В Вае еще лагерь был в брежневское время, народ работал при лагере.
Думаю, порядок этот пора изменить. Надо, чтобы финансирование шло. Вот добыли мы лес или накрошили камня - и чтобы часть этих денег, как положено, в виде налогов уходила в поселок. Чтобы не клянчить потом с протянутой рукой: дай, начальник, пожалуйста! Если государство поможет вдохнуть в эту территорию нормальную жизнь, то и заповедник от этого выиграет.
Она: Как много нового узнала!
Некоторые говорят: да что у них там за работа? Живут в свое удовольствие. Как же! Я весь день на ногах. Мне надо везде пройти, все воды измерить, все свои площадки навестить, три раза на метеопост сходить - и все по часам.
Восемь часов - надо на пост, писать метео. В десять часов - связь. В два дня - снова на метео, в четыре тоже раньше была связь, в двадцать часов - метео.
И так - каждый божий день. А еще дома - постирать, сготовить. И ведь охота по ягоды, по грибы сбегать, порыбачить - ну, что-то для души сделать.
Летом дни длинные, а придет ноябрь - дни коротехонькие, метели, света белого не видно. Даже у нас, привычных людей, порой угнетенное состояние. А дров сколько надо! Снега зимой - метр двадцать-метр тридцать, на крышах убирать надо, вот и ползай. Каждый день до льда хожу, меряю воду…
Зимой мы все продукты держим на улице - масло и все такое, что-то в подполье, сыпучее в чулане. А банки-склянки я храню в реке, в мешках пластиковых, тут всегда температура плюс два, река не перемерзает. Раньше, люди-то говорили, даже картошку в ручьях держали, доставали прямо перед готовкой. И охотники на Енисее так же делали. В одном мешке у меня грибы жареные в банках, в другом - лимоны в сахаре, в третьем - яблочное варенье или черничное. Я делаю разноцветные веревки, фиолетовая - это черника. Чтоб не путать…
Когда оказались мы здесь, возникла какая-то энергия, как будто заново родились. До этого каждый своей жизнью жил, отношения на нет сошли. А здесь-то - опять любовь-морковь! И стало хорошо. И прожили мы тут уже третью часть жизни.
Вон, смотрите, Тулымский Камень видать! В Пермском крае выше вершины нет. Мы на него всегда любуемся. Иногда наблюдаем, как над Тулымом рождаются облака. Ничего нет, потом - раз! - пятнышко маленькое. Чуть увеличивается, делается нормальным облаком, куда-то уплывает, а на его месте - опять крохотка, опять растет-растет - и опять уплывает. Они рождаются вон там, над самой крайней вершиной…
Мне-то по работе надо облачность отмечать. Если низкая, пишу: "Горы закрыты", а если высокая: "Горы открыты". Ну, иногда: "Дымчато".
За растениями наблюдаю. Раньше знала, ну как обычные люди, - зверобой, тысячелистник, иван-чай. А тут Ирина Владимировна Прокошева много нового рассказала: какая травка, какой цветочек, когда зацветает. И просила все отмечать.
Алексей Селиванов сделал мне три площадки, на каждой - множество растений: злаки, кислица, земляника. Еще есть аллея Колбина, как я ее зову. Тринадцать деревьев и кустов идут по тропе до леса: ива, береза, пихта, кедр, осина, черемуха, рябина, жимолость, малина и шиповник. Про каждое дерево надо все описать: когда почка набухла, когда развернулась, когда листочек вылез, плод созрел, когда листья начали опадать… Если не получается на площадки сходить, я прямо плохо себя чувствую - уж если делать что-то, то хорошо!
Он: Сюда не зарастет народная тропа
Вроде далековато мы живем от населенки, а поди ж ты! Течет и течет человеческий ручеек к нам, через нас и от нас. Попытались мы прикинуть, сколько же и кто именно побывал здесь - нет, всех не упомнить… Геологи, археологи, этнографы, биологи, предприниматели, журналисты, киносъемщики, даже из Франции. Всех не перечтешь, но сердцем мы со всеми.
…Во времена оны, когда в Вае не было моста через Вишеру, реку переплывали на пароме. Было в этом какое-то особое очарование - плеск воды под паромом, запах реки. И растворялись городская суета, заботы, пустословие, печаль прощаний. Впереди - родной таежный улус.
Сколько бы ни возвращался в лыпьинское устье, всегда волнуешься. А трава‑то как поднялась - тропы почти пропали. Где же моя литовочка? И на три дня понеслось: свись-свись, свись-свись! От устья - до научной избы, от главной тропы - к зданиям, к берегам…
Косарём - хорошо, а инспектором лучше! Пора в тайгу. Схожу по лыпьинской тропе, что тянется через матерую чернь елей и пихт, через гари и в береговую урёму заглядывает. Надо отметить в журнале степень зрелости ягод и появление грибов. Погляжу в бинокль, оценю урожай шишек, пихты и кедра. Запишу, каких птиц встретил, какие следы увидал. Пойду по суходолу Сухой Лыпьи, вдоль Вишеры вниз к Горелому ручью и вверх - к Большому болоту…
Вот и готов портрет биологического состояния лыпьинского прикордонья.
Подготовил к публикации Александр Емельяненков.