Барнс, которому сегодня исполнилось 80 лет, уверяет, что книга эта станет для него последней. "Исход(ы)" одновременно и роман в жанре автофикшн, и эссе.
Современный английский классик вновь стирает границу между личным опытом и художественным вымыслом, возможно, это самая личная его книга. Рассказчик Барнс (героя так и зовут) подводит итоги своей жизни, не драматизируя, а иронизируя, как умеет только он. Автор размышляет о хрупкости памяти, смерти и жизни с онкологическим диагнозом. В свои размышления он вплетает историю двух влюбленных Стивена и Джин, решивших вновь обрести друг друга спустя сорок лет.
Эссе о хрупкости памяти, о риске все потерять и мужестве отпустить, о любви и утрате, о литературе как способе навести порядок в жизненном хаосе вновь заставляет читателя задуматься о самом важном в жизни.
С разрешения издательства "Азбука" за день до официального выхода книги "РГ" публикует отрывок из романа "Исход(ы)".
Эта история рассказывается в двух частях, поскольку она и проживалась в двух частях, с долгим промежутком между ними. Но еще и потому, что мое повествование будет включать в себя две разные фактуры. В первой половине я целиком полагаюсь на память и на пару фотографий. (Что там говорил о памяти Т. С. Элиот? "Нет такой памяти, какую можно спрятать в личинку. Бабочка вспорхнет".) Ко времени создания второй части я уже сделался писателем, причем давно. Поэтому я брал на карандаш всевозможные события (как правило, по горячим следам) и делал записи в дневнике (как правило, по прошествии нескольких дней или недель). Вы можете предположить, что такая фиксация более надежна, чем траченные молью воспоминания давних лет. Но сам я в этом не уверен (уверенности у меня вообще поубавилось). Я фиксирую то, что хочу запомнить (так вызревает один вид расстановки приоритетов) и/или то, что, на мой взгляд, может пригодиться для какого-нибудь будущего произведения, - это уже иной вид расстановки. Но глупо было бы делать отсюда вывод, что эти подробные житейские заметки соответствуют реальным событиям. Я нередко оставляю без внимания или забываю существенные факты: погоня за достоверностью кого угодно уведет в сторону.
Далее будет рассказана правдивая история, хотя и с некоторыми оговорками. Во-первых, я изменил имена двух главных героев - по той простой причине, что обещал каждому в отдельности никогда о них не писать. (Да-да, улавливаю вашу мысль: если я нарушил ту клятву, можно ли доверять моим заверениям в правдивости?) Но люди часто доверяют мне свои истории - не потому, что я писатель, а, скорее, вопреки тому, что я писатель.
<...>
Нашу троицу свел вместе Оксфорд. На этих словах я делаю паузу. Много лет назад в моем романе "Попугай Флобера" рассказчик приводил список (с которым я в принципе согласился) сюжетов, на которые следует наложить временный или постоянный запрет в художественной литературе. Пункт 4 начинался так: "Необходимо ввести двадцатилетний запрет на романы, действие которых происходит в Оксфорде и Кембридже, и десятилетний запрет на остальные университетские романы". Срок этого постановления истек, по моим расчетам, в 2004 году, когда я, не сказав никому ни слова, продлил его еще на двадцать лет. Таким образом, если бы этот текст рассматривался как художественная проза, мне пришлось бы отправить нас троих либо в Бристоль, либо в Сассекс, либо в Манчестер.
Короче говоря, с 1964 по 1968 год я учился в Оксфорде (при желании можете погуглить). Окончил там колледж Магдалины, один из именитых и старейших, причем в ту пору - исключительно мужской. При нем был парк с оленями - в День Основателя нам подавали оленину; на заливном лугу росли фритиллярии какой-то редкой разновидности, а окрест, если не прямо по территории, бежала река. Мы катались на плоскодонках, отталкиваясь шестом, и вынашивали затаенную, но твердую уверенность в том, что пойдем привилегированными путями. Избавлю вас от дальнейших подробностей: вы наверняка все это видели в сотне фильмов и телеcериалов, хотя там обычно не фигурируют малообеспеченные стипендиаты и выпускники классических гимназий, угревая сыпь, перхоть и жуткая неуверенность - интеллектуальная, социальная, нравственная.
<...>
Свое студенческое восхождение я скомкал - так уж вышло; впрочем, "восхождение" предполагает бoльшую целеустремленность, нежели мое отношение к учебе. Я поступил на отделение иностранных языков (французского и русского), но после двух семестров решил, что предметы эти недостаточно "серьезны" (литературу, счел я, можно читать самостоятельно), и перевелся на психолого-философский факультет. Однако в тот период эти предметы, в свою очередь, оказались чересчур "серьезными" для моего мозга, и еще через два семестра я, униженный и раздосадованный, вернулся к изучению французского. Мне прочили бакалаврский диплом первой степени; стоит ли удивляться, что меня хватило только на вторую.
Все это имеет отношение к делу только в том смысле, что благодаря своему разветвленному "восхождению" я познакомился - по отдельности - со Стивеном и Джин, а уж потом, через меня, они нашли друг друга. Наверное, писатели прошлого назвали бы меня "перстом их судьбы", тем более что двумя десятилетиями позже мне довелось повторно сыграть ту же роль. Но я не склонен к напыщенности, да и вообще Трагическая Эпоха давно миновала: мы не настолько грандиозные личности, чтобы оправдать такие слова. Естественно, изредка мы ими пользуемся: "Какая Трагедия!" - восклицаем мы, когда дела идут хуже некуда: когда нам ставят онкологический диагноз, когда политик средней руки покрывает себя позором, когда невинный ребенок погибает вследствие жуткой обыденной случайности, какие нередки под луной. Вероятно, мы пока еще не находим нужных слов для обозначения менее суровой природы своего посттрагического существования. Или, возможно, эти недостающие слова каким-то образом закодированы в сегодняшних историях. Судить вам. А я могу только сказать, что не пытался изображать себя Господом Богом, ни в коей мере.
В те годы в Оксфорде существовал огромный статистический дисбаланс между юношами и девушками. Девушки составляли шестнадцать процентов обучающихся: то есть на одну девушку приходилось 6,25 юношей - таково было соотношение. На лекциях и практических занятиях парни исподволь глазели по сторонам. Подходы к девушкам облегчались самонадеянностью, деньгами и наличием автомобиля - ничем таким я похвалиться не мог. Не было у меня и сестры, от которой можно хоть чему-нибудь научиться. Впереди меня ожидало множество недоразумений. Первая девушка, которую я поцеловал, обескуражила меня своей реакцией: "По-твоему, я шлюха?" А потом разъяснила, что ее старший брат, студент Винчестерского колледжа, когда-то продемонстрировал ей суть поцелуя на примере тыльной стороны ее кисти, которую он толкал языком и энергично лизал: у нее, тогда еще подростка, это вызвало омерзение. Я понял, что не готов к таким сложностям. Меня преследовал образ ее брата, словно бы находившегося в одной комнате с нами. Впоследствии мы с ней изредка встречались, но меня никогда больше не тянуло с ней целоваться. Теперь ее уже нет в живых, как и многих моих знакомых из того времени и места.