Нужно ли это, интимное, издавать? Дневники Тарковского, к примеру, скорее разрушали образ гения, чем его дополняли. Сложные чувства вызывает и книга "В неведомой стране моего Я", которую издал внук режиссера Владимира Мотыля, известный художник Аркадий Насонов. В щедро иллюстрированном альбоме собраны не только дневниковые записи режиссера, полные горечи, отчаяния, жестокого самоанализа и прекраснодушных самоуговоров, но и его переписка с родными, с друзьями, с соратниками по фильмам, с кинематографическим начальством. Постановления худсоветов, где знаменитые коллеги пытались угробить его фильмы.
Именно Мотыль создал, возможно, самый культовый фильм нашего кино - "Белое солнце пустыни", который космонавты берут с собой в полет. Но вот слова Эльдара Рязанова из его поминальной речи: "Более тяжелой жизни, чем у Мотыля, я не представляю. Отношение к нему всегда было предвзятое. С большим трудом каждая картина пробивалась к зрителю, его обходили наградами. Он был абсолютной персоной нон грата в нашем кино".
Как такое может быть? А может! Мотыль не пресмыкался перед властями, и влиятельных врагов у него было достаточно. Дистанцировался от словопрений в Союзе кинематографистов, не спешил водить дружбу с сильными мира сего. И часто оказывался на годы отлученным от кино. Для публики он необъяснимо исчезал на десятилетия. Нам известны "Женя, Женечка и "катюша", "Белое солнце пустыни" и "Звезда пленительного счастья". И много фильмов, о которых мало кто знает: "Дети Памира", "Лес", "Жил-был Шишлов", "Расстанемся, пока хорошие", или его последний, самый личный фильм "Багровый цвет снегопада".
"Белое солнце пустыни" собрало рекордное число зрителей и принесло государству огромный доход - но его автора не пускали на фестивали ("Вдруг наградят!"). Фильм трижды выдвигали на Госпремию, и трижды коллеги по искусству его проваливали. Только через 30 лет Ельцин, узнав об этой истории, личным указом наградил легендарную картину.
Трагична судьба "Леса" - комедии по Островскому. В самодурстве персонажей XIX века киноначальники увидели намек на ухватки партийных бонз, и картину сначала задушили поправками, а потом запретили к выпуску. Ошеломленность добровольных цензоров можно понять: в фильме больше экспрессии и фарса, чем в привычных прочтениях "бытописателя" Островского, - это авторское кино с самобытной, уверенной режиссурой, а работы Людмилы Целиковской (Гурмыжская) и Бориса Плотникова (Несчастливцев) можно отнести к выдающимся.
По дневникам Мотыля можно восстановить драматичную судьбу семьи, которую не миновали ни царские милости, ни сталинские жернова. Дед и бабка были сосланы на Дальний Восток, отец погиб в Соловках, детство будущего режиссера прошло вместе с ссыльной матерью на Урале. Первые шаги в искусстве - в театрах Ирбита, Нижнего Тагила. Потом студент Свердловского театрального института усердно осваивал мировую литературу ("50 страниц минимум в день помимо литературы, относящейся к работе. Сколько исписано бумаги. А как мало сделано. Недоволен собой до губокусанья"). Этот максимализм, доходящий до самоедства, сопровождал его всю жизнь, но его эрудиции и свободному владению всеми пластами мировой культуры можно было позавидовать.
Начало большой режиссерской карьеры - свердловский ТЮЗ, где Мотыль был самым молодым главным режиссером. Там он, в частности, поставил спектакль по пьесе Николая Погодина о целине - о том, чего она стоила стране и людям. "Этот спектакль, - вспоминал Мотыль, - посмотрел первый секретарь обкома комсомола Филипп Ермаш и глубоко возмутился. Потом он уехал в Москву и стал председателем Комитета по кинематографии. Так у меня появился личный враг в кинематографе".
В столицах "провинциального выскочку" встретили неласково, коллеги долго не принимали его как своего, их ревность часто подсекала на взлете многие его проекты. Он мечтал снять "Трех сестер" Чехова - не дали. "Кюхлю" Тынянова - не позволили, "Гадюку" по А. Толстому - зарубили. Несть числа закрытым проектам и отторгнутым сценариям, на которые ушли годы. "Как скверно тратится жизнь!", - заносит он в дневник уже после всесоюзной славы "Белого солнца…". Если прочитать весь огромный том его записей, писем, телеграмм и официальных приговоров, останется ощущение беспрерывной борьбы за существование, где то, что удалось сделать, тонет под грузом массы угробленных замыслов. Человек годы тратил на попытки убедить, уговорить, пробудить начальство, а потом с кровью выгрызал у судьбы то немногое, что все же удалось снять и довести до зрителей. А если вспомнить о постоянной борьбе с голодом, отсутствии жилплощади и невозможности нормально благоустроить семью, от живущей в миллионах легенды о сладкой жизни киношников не останется и следа.
Нет логики, закономерностей, ясных критериев - идет игра без правил. О съемках фильма "Звезда пленительного счастья" вспоминает Игорь Костолевский: "Он все время воевал с Госкино. То закрывают одно, то требуют вырезать другое, то совсем убрать третье - это была какая-то "казнь египетская", которая казалась бесконечной. Видимо, готовили на полку. Потом началось: а кто такие декабристы, а что такого они сделали?". Члены худсоветов, сами режиссеры, судили просмотренное по принципу Лебедя, Рака и Щуки: каждый излагал свое видение материала, заранее отторгая авторское. И успех был делом случая: "Мой фильм увидел кто-то из правительства на даче, и фильм понравился. Это стало известно. Сейчас единственная в комитете копия нарасхват". И вот уже студия гордо рапортует об очередной победе фильма, только что студией растоптанного в пыль.
Великий актер Ролан Быков назвал такой процесс коллективного творчества заплывом в серной кислоте. Дневники Владимира Мотыля выдают невидимые миру слезы одного из уцелевших - и победивших.