Зрители узнали, какой путь прошел народный артист СССР, любимый актер театра и кино за 67 лет службы в БДТ имени Г.А. Товстоногова. Как дружил с партнерами. Как попал в кино. О работе с Товстоноговым и Рязановым, о ролях "на сопротивление", неудачах, разочарованиях…
Сидел бы на пеньке, писал пейзаж…
- Сейчас я мало работаю в театре - в силу возраста. И пришел к выводу, что не ту профессию выбрал. Серьезно. Я очень любил живопись и даже занимался в художественной школе при Третьяковской галерее. Старую Третьяковку, в Лаврушинском переулке, я знаю по запаху, по скрипу полов. Где какая картина висит, кто ее писал и как… В позднем детстве и ранней юности я провел там несколько лет. А потом решил бросить это дело. Потому что мне говорили: "А на что ты будешь жить, кто тебя будет кормить?"
Также я любил Московский Художественный театр. Он околдовал меня своей атмосферой, тем, что было на сцене, и сам зал, созданный архитектором Шехтелем, и чайка на занавесе, и большое зрительское фойе, и громадный самовар - метра три - в буфете. И спектакли, которые заражали атмосферой, которая свойственна только этому театру. Например, "Три сестры" в постановке Немировича-Данченко. Я захотел стать артистом! Хотел попасть туда, в дом Прозоровых, помочь им чем-то… Все, что я наблюдал в Художественном театре, я наблюдал и в Третьяковской галерее: прошлое страны. Когда Немировича-Данченко спросили, о чем пьеса "Три сестры", он ответил: "Это тоска о жизни… Но не о той, которая сейчас, а о той, которая была".
Мой дедушка был художником, архитектором, и, копаясь в его письменном столе, где были засохшие краски, кисти, инструменты, я чувствовал прошлое, которое за его и моей спиной. И в Третьяковке, и в театре. Мне показалось, что Художественный театр более весом, чем галерея. И в один прекрасный день я изорвал свои холсты… Но смотрю сейчас на то, что оставил, и думаю: а зря я бросил это занятие. То, что я писал еще мальчишкой, дает основание полагать, что у меня были неплохие способности, я мог бы стать приличным художником. Сидел бы на пеньке, писал пейзаж, и никто бы не плевал мне в душу. Никто бы не критиковал меня - какой я… Смотрели бы на картину…
О первом театральном впечатлении
- Мне было лет 5, когда мама привела меня на "Синюю птицу" в Художественный театр. Спектакль, о котором Станиславский говорил, что для детей нужно играть так же, как и для взрослых, только гораздо лучше. Я был потрясен тем, что увидел! И до сих пор помню тот спектакль! Какими были Сахар, Собака, Тильтиль, Ночь…Какой был роман у Огня с Водой… Вот что такое настоящий театр.
Как родители отнеслись к вашему желанию стать артистом?
- Отец был недоволен (хотя сам внутренне был артистом), мама и бабушка - нейтральны. Когда неожиданно для них я был принят в Школу-студию МХАТ, они были потрясены, отец сказал: "Ну что ж, ты выбрал свой путь, но учти - помогать тебе я не буду". И когда я совершенно нищим приехал в Ленинград, работал в Театре Ленинского комсомола, мама и бабушка помогали "Лелику" деньгами, одеждой… А однажды во время гастролей отец посмотрел наши спектакли и сказал: "Вы делаете нужное дело, так что свои обвинения я снимаю". По спектаклям Товстоногова он понял, что артист - это не просто накрашенные губки и остроты со сцены, а это гражданский акт - попытка сделать что-то для зрителей.
Все ли сразу у вас получалось во время учебы?
- Выпускался я довольно трудно. Оглядываясь назад, понимаю, что Школа-студия МХАТ готовила артистов только для Художественного театра. И нас учили корифеи этого театра. От нас требовалась абсолютная органика во всех проявлениях персонажа, которого мы играли. Меня, поскольку я был молодой и симпатичный, все время тянули на "героев". Например, я играл мужа Норы в пьесе Ибсена "Кукольный дом". Я в то время еще ни разу не поцеловал девушку, а мне надо играть отца семейства. Или играл Нехлюдова в "Воскресении" Толстого - человека, соблазнившего Катюшу… Как соблазнил? Играл я фальшиво. Ну какой я, зажатый мальчишка, Беркутов в "Волках и овцах"?
Когда я попал в театр к Товстоногову, то понял, что ему этого мало - абсолютной правды. Ему было необходимо, чтобы артист был чуть-чуть над образом. Но чтобы зритель этого не замечал. И еще чтобы ты сам приносил решение.
Как вы оказались в Ленинграде?
- Нас с моей женой Таней Дорониной министерство направило в Сталинградский театр. Можно было остаться в Москве. Но отец сказал, что я должен поехать в тот город, который он защищал во время войны. И мы поехали. Но нас вскоре отпустили оттуда. Театр был почти пустой, зрителей мало…
И мы оказались в Ленинграде, в Театре имени Ленинского комсомола, который я вспоминаю с трепетом и любовью. И своего первого режиссера, у которого состоялся мой дебют на сцене, - это "Чудесный сплав" Киршона. Ставил Игорь Петрович Владимиров. Я был просто влюблен в этого человека! Широко образованный, с большим чувством юмора, красавец, замечательный режиссер, с которым было очень легко работать. И дальше я сыграл в "Поисках радости" Розова, и Обломова, стал "первачом" театра…
И вдруг нас приглашает в Большой драматический театр Георгий Александрович Товстоногов. Я видел его спектакли "Идиот" со Смоктуновским, "Синьор Марио пишет комедию", мюзикл "Когда цветет акация" с Кириллом Лавровым, Копеляном, Макаровой. И на меня произвела гигантское впечатление атмосфера этого театра.
Но в БДТ меня ждало разочарование. Первую роль, которую мне дали, - Степан Лукин, революционер, в "Варварах" Горького, - я провалил с треском. Хотя штудировал Ленина, Кропоткина, революционеров - мне это ничего не дало. Понял, что нет маленьких ролей, - есть маленькие актеры. Товстоногова после этой постановки признали крупнейшим режиссером. А я был просто не замечен. И пошла моя дальнейшая жизнь такого рода. Я подумывал о том, что надо уйти из театра. Но на третьем-четвертом году моего серого пребывания мне помог Георгий Александрович. Он сказал: "Олег, у меня такое ощущение, что вы хотите уйти из театра. Я прошу вас не делать этого. Вы мне очень нужны". И как-то стало легче. Я стал играть эпизоды, но понимал, что это нужные эпизоды.
Я был зажат - своей школой, своим прошлым и днем сегодняшним. Вот Юрский был свободен. Первый, лучший молодой артист Ленинграда. Мне очень помогала режиссер Роза Абрамовна Сирота.
И наконец я вырвался - для себя самого - в роли Андрея Прозорова в "Трех сестрах". Еще до премьеры Пашка Луспекаев говорит мне: "Все люди как люди, а ты - как г…о в проруби. Пойми, твой Андрюшка - это же гений, может, лучше Эйнштейна. И он качает коляску, в которой лежит чужой ребенок, прижитый его женой от любовника. И только с глухим Ферапонтом он говорит… Это же трагедия!" Я все это знал, но он - великий артист! - как-то так сказал мне это, что я на прогоне выдал! В эту роль вошло все: мое детство, юность, первая любовь и расставание с Москвой, с родными, и одиночество в Ленинграде… Вот что такое товарищ в театре - помог сыграть. И Гога после премьеры поднял тост за меня: "Олег, вы сделали сегодня такой рывок!" А потом как-то пошло: лучше, хуже, очень плохо, хорошо… Но я стал чувствовать, что дееспособен, что я артист, что нужен Товстоногову. Всем нам он привил понимание, что такое театр, для чего он.
О съемках у Эльдара Рязанова
- Мне повезло: судьба подкинула знакомство с Эльдаром Рязановым, замечательным режиссером, человеком, гражданином. Фильмов пять мы сделали вместе. Каждый раз я пытался найти в них что-то новое, сыграть несколько другого человека, понимая, что просто дублировать свою личность - это неприлично. Как мы познакомились? Рязанов пришел к нам на спектакль "Мольер" по Булгакову, который ставил Сергей Юрский. И потом сказал мне: "Олег Валерианович, я не понимаю, почему до сих пор не снимал вас в фильмах". И пригласил меня в "Служебный роман". Началась наша художественная дружба. А через много лет я был у него на даче. А когда выступал в московском клубе "Эльдар" с творческим вечером, Рязанов был в зале, а после сказал: "Знаешь, Олег, ты, оказывается, умный человек!" Я понял, что он все время держал меня за идиота. Может, на это были основания…
Я понравился ему в "Служебном романе" так, что он дал мне шутливую расписку, что будет снимать меня в каждом фильме. А я сделал приписку, что если он не будет снимать меня, то гонорар, который получит артист, будет переводиться мне. Так я сыграл и в "Вокзале для двоих". Там произошла встреча с Люсей Гурченко, которая для меня является образцом подвижничества в киноискусстве, она всю жизнь посвятила кино и театру. Они приезжали в Ленинград, потому что у меня были в театре спектакли, а в свободное время снимали на Витебском вокзале (его внутренности похожи на Рижский вокзал, который мы снимали в Москве).
Мне было тяжело сниматься с Люсей - я смотрел на нее снизу вверх. Мне надо было страстно целовать ее в купе - а я очень стеснялся… Я - с Гурченко? А вокруг - сто мужиков, смотрят… "Тихо, ты мне зубы сломаешь! И нос!" - говорила Люся во время поцелуя. Потом я не справился с любовной сценой (где пытаюсь соблазнить ее в купе). Хорошо написано, но мне казалось, что мой персонаж так говорить не может - не тот характер. Рязанов кричит: "Гафт сыграл бы это за две минуты, а ты…" И я ушел с площадки, сказав Рязанову: "Приглашай Гафта!" А через два дня мне позвонили, пригласили на съемку. Люся поняла меня и сама переписала эту сцену! И с тех пор мы стали на "ты". Она прекрасный товарищ. Такое самоподвижничество во имя партнера.
Я должен был играть в фильме Рязанова "Ирония судьбы…" Ипполита, жениха героини. Сделали фотографии, пробы. В это время умерли мой отец и актер БДТ Ефим Копелян, и я отказался сниматься - не могу! Это же комедия… И меня заменили Юрием Яковлевым. Замечательный артист Вахтанговского театра. И Юра сыграл так, что я пошел к нему и к Рязанову, сказал: "Ребята, я вас поздравляю! Если бы я играл, картина была бы хуже!"
Как получился "Служебный роман"
Вы так органичны в роли Бузыкина в "Осеннем марафоне", что зрителям казалось, что это вы! Человек, который не умеет говорить "нет".
- Сценарий замечательного Саши Володина назывался "Горестная жизнь плута". Плут, которого устраивало, что у него жена, дочка и любовница, и он туда-сюда бегал. Я не такой человек, то есть опять приходилось прикидываться. А мне казалось, что фильм достоин большего. Я подумал, что мой герой, наверное, очень тяготится этим треугольником, испытывает гигантские муки перед женой, понимая, что обманывает женщину, которая родила ему ребенка, которую он очень любил в свое время. Они были счастливы… Ему совестно. Допустим, он скажет своей молодой подруге: "Знаешь, я не могу быть с тобой". Она умрет от разрыва сердца! Она искренне любит Бузыкина. И он ее полюбил. На старости лет. И что делать? Если бы эти женщины в свое время встретили каких-нибудь космонавтов - красивых, богатых - и вышли за них замуж, я был бы счастлив за них! Потому что единственная моя любовь - это письменный стол, книги, словари и переводы, равные переводам Маршака - Бернса, Шекспира. Я переводчик. Это мое, а все остальное мешает мне жить… Конечно, я не играл это впрямую, а играл влюбленного, чтобы никого не обидеть. Поэтому терял себя. Но об этом я не говорил режиссеру Данелии. В середине съемочного периода я спросил его: "Гия, а что именно ты снимаешь, о чем?" Он ответил: "Я снимаю о себе". Он был в такой же домашней ситуации.
Наконец мы все сняли. Гия очень любил заниматься монтажом. И вдруг он говорит мне: "Наш фильм назывался "Горестная жизнь плута". Теперь будет другое название - "Осенний марафон". - "Почему?" И он так злобно говорит: "Сам знаешь почему". Очень обиделся он на меня. Потому что я сыграл не то, что он мне говорил.
Я играл любовь к одной и к другой. А честно говоря, как женщины ни Неелова, ни Гундарева меня не привлекают. Они хорошие, красивые, я их люблю, но я играл любовь к ним, искреннюю, и она была немного фальшивой…
Меня вызвали в Госкино, сказали, что с этим фильмом надо поехать в Америку. Я никогда там не был, и мне хотелось поехать. Но поскольку я не в Москве, а в Петербурге, то попросил Данелию проследить, чтобы мои документы там не потеряли, чтобы я не вылетел из команды. Но он сказал мне, что это розыгрыш, никто никуда не едет… А однажды я открываю газету "Советская культура" и вижу фотографию: Гия, Люся Гурченко, Неелова, кто-то еще, а сзади - афиша фильма с моим портретом. И подпись: киногруппа приехала в Нью-Йорк представить фильм "Осенний марафон". Хотя Гурченко там не снималась… Взяли вместо меня. Но я прощаю Данелию - он был очень хорошим, добрым человеком.