Дураки в профессии ужасны, но в жизни они прекрасны... пока не начинают этой жизни учить. Дурак, овладевший "истиной" и решивший "пасти народы", - даже ужаснее, чем дурак в профессии. Дурак-педагог, дурак-политик, дурак-писатель, дурак-священник опасны для человечества, способны разрушить судьбы людей. Их по возможности нужно изолировать от деятельности или, по крайней мере, сигнализировать об их присутствии. В этом, мне кажется, состоит одна из задач журналистики. Однако профессиональную журналистику подменили СМИ, социальные сети, а там такое количество уверенных в себе дураков...
Если с дураками все более или менее ясно, то со смехом - отнюдь. По моему мнению, смех в чистом виде был уничтожен с появлением смайликов. Шутить в электронной переписке без маркировки того, что это юмор, рискованно. Лично я долго сопротивлялся "эмодзи", не используя их в своих письмах. Но однажды понял, что это себе дороже. Ты шутишь, а твой корреспондент воспринимает это всерьез. Если шутишь - почему смайлик не поставил?
А как быть с отсутствием смайликов в живой речи? Предупреждать о том, где смеяться, заранее? На письме "рожица" сопровождает шутку, так что вживую после нее нужно как-то наглядно и выразительно растянуть рот в улыбке. Только представьте себе это. Все равно что рассказать анекдот и самому после него громче всех хохотать.
В общем, со смехом - серьезные проблемы. Одним из доказательств тому - растущий институт стендаперов, профессиональных смехачей. В нем нет ничего плохого - люди имеют право за свои деньги получить порцию юмора. В том, что эти шутки, как правило, весьма скабрезны, тоже нет ничего плохого. Смех изначально рождался в "низовой", народной культуре, где смеяться над всем, что ниже пояса, было естественно и не безобразно.
1 апреля - это еще и день рождения Николая Васильевича Гоголя. В этом году ему исполняется 217 лет. Гоголь - единственный в мире писатель, ставший королем одновременно смеха и ужаса. Самый смешной и самый грустный из русских писателей. "...видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы", - это он написал ("Мертвые души", т. 1. Гл. 7).
Он всей эволюцией своего творчества показал, что смех, когда он достигает неизвестного и трудно уловимого регистра, вдруг переходит в ужас.
Даже в самых веселых "Вечерах на хуторе близ Диканьки" за самыми смешными репликами и положениями скрывается опасность метафизического перевертыша. Когда черт перестанет быть смешным и превратится в дьявола? Когда у "несравненной" гоголевской Солохи вместо белоснежных зубок вырастут желтые клыки? Молодой Гоголь, возможно, не думал об этом, но задумался позже. Прекрасная панночка вдруг станет страшной ведьмой и убьет Хому Брута, напомнив ему, что он вообще - "философ" по образованию. Над жизнью тоже иногда стоит серьезно поразмышлять, не отделываясь пустой фразой: "Чему быть, того не миновать". Еще как миновать, если постоянно не корчить из себя дурака. Черти и ведьмы дураков тоже любят.
В Москве есть два знаменитых памятника Гоголю. Один - на Гоголевском бульваре - появился в 1952 году. Скульптор - Николай Томский. Над этим памятником, поставленным "от правительства Советского Союза" (так значится на пьедестале), иронизировал Валентин Катаев в повести "Алмазный мой венец": "Не то водевильный артист, не то столоначальник, лишенный всякой индивидуальности и поэзии".
Другой - работы Николая Андреева 1909 года - находится во дворике усадьбы А.П. Толстого на Никитском бульваре. Согбенный Гоголь, уткнувшийся носом в грудь, сидит на пьедестале с барельефами героев его прозы и драматургии. Многие из них когда-то вызывали, да и сейчас вызывают, у читающей публики смех. Какие-то вызывали ужас. Но здесь, на барельефе, все они - словно тени, восставшие из преисподней, чтобы напомнить писателю, что он - их родитель. И вспоминаются жуткие, но мудрые слова из гоголевского "Завещания": "Завещаю тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться… Будучи в жизни своей свидетелем многих печальных событий от нашей неразумной торопливости во всех делах, даже и в таком, как погребение, я возвещаю это здесь в самом начале моего завещания, в надежде, что, может быть, посмертный голос мой напомнит вообще об осмотрительности. Предать же тело мое земле, не разбирая места, где лежать ему, ничего не связывать с оставшимся прахом; стыдно тому, кто привлечется каким-нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям, ее грызущим; прошу лучше помолиться покрепче о душе моей, а вместо всяких погребальных почестей угостить от меня простым обедом нескольких не имущих насущного хлеба".
Смех смехом, а... memento mori.