Более того, не следует недооценивать хрупкость подобных договоренностей. Перемирие может быть нарушено в любой момент - через несколько дней или даже часов. Вполне возможно, что Вашингтон может резко пересмотреть свою позицию; например, Трамп может заявить, что Иран действует недобросовестно, и использовать это как основание для прекращения перемирия и возобновления военных операций.
В то же время сама структура перемирия вызывает важные вопросы. Сообщается, что соглашение включает в себя десятипунктный план, предложенный иранской стороной, который США признали основой для текущих переговоров. Ожидается, что эти переговоры пройдут в Исламабаде при посредничестве Пакистана, который взял на себя роль медиатора.
И само перемирие, и принятый за основу американцами план для новых переговоров с Тегераном вызывает многочисленные вопросы. Если Иран действительно был "побежден", как неоднократно утверждал Трамп в течение 39 дней, что шла горячая фаза войны, или "фактически Иран уничтожен", как следовало из его заявлений, то почему тогда Вашингтон принимает предложения Тегерана в качестве основы для мирных переговоров?
Отдельного внимания заслуживает вышеуказанный план, который, как утверждается, был положен в основу возможного мирного соглашения между Ираном и США и который, по крайней мере на уровне риторики, Трамп оказался готов принять к обсуждению. Речь идет о следующих положениях: приверженность принципу ненападения, сохранение контроля Ирана над Ормузским проливом, признание права Ирана на обогащение урана, отмена основных и вторичных санкций, прекращение действия резолюций Совета Безопасности ООН и Совета управляющих МАГАТЭ, выплата компенсации Ирану, вывод американских войск из региона, а также прекращение войны на всех фронтах, включая ливанское направление.
Однако при более внимательном рассмотрении становится очевидно, что значительная часть этих пунктов носит крайне спорный, а в ряде случаев практически нереализуемый характер. Прежде всего, это касается требования о выводе американских войск из региона. Трудно представить, что Вашингтон действительно согласится на такой шаг под давлением Тегерана. Для США это означало бы не просто военную перегруппировку, а фактический демонтаж значительной части собственной региональной архитектуры влияния. В геополитическом смысле подобное решение выглядело бы как добровольный отказ от своих интересов, которые Соединенные Штаты выстраивали десятилетиями, и усиление геополитической роли Ирана в регионе и даже на более глобальном уровне. Иными словами, согласие на этот пункт означало бы, что американская сторона де-факто подписывается под серьезным ослаблением собственной геополитической роли на Ближнем Востоке. Именно поэтому можно говорить, что на такой шаг США пойти не смогут. К тому же в преддверии важнейшей для США даты - 250-летия со дня провозглашения Акта о независимости Соединенных Штатов - себе подарок в виде геополитической капитуляции вряд ли Трамп сделает. У него, к слову, также юбилей, в этом году ему исполняется 80 лет.
Не менее проблематично выглядит и пункт о прекращении войны на всех фронтах, включая Ливан. Даже если формально подобное требование включено в переговорный пакет, его практическая реализация вызывает серьезные сомнения. Уже сейчас поступает информация о продолжении ударов по пунктам отряда ополчения группировки "Хезболлах" в Ливане, и нет признаков того, что израильская сторона готова к полному сворачиванию военной активности или к отказу от своей текущей линии поведения. Напротив, сейчас Израиль будет концентрироваться именно на том, чтобы хоть какую-то победу себе обеспечить. Следовательно, данный пункт скорее отражает желаемую для Ирана политическую формулу, чем реально достижимое обязательство, которое может быть быстро и последовательно исполнено всеми участниками конфликта.
Еще менее реалистичным представляется положение о выплате компенсации Ирану. С политической точки зрения трудно вообразить, чтобы США в прямой форме согласились компенсировать Тегерану ущерб. Для Вашингтона это означало бы не только финансовые издержки, но и символическое признание собственной ответственности, на что американская сторона явно не пойдет. Поэтому данный пункт также выглядит скорее как элемент максималистской переговорной позиции Ирана, нежели как действительно исполнимое условие будущего соглашения.
Но особый интерес представляет пункт о сохранении контроля Ирана над Ормузским проливом. Именно здесь скрыт один из ключевых геополитических смыслов всей конструкции. Если гипотетически допустить, что США согласятся с подобной формулировкой, это будет означать намного больше, чем просто признание определенного статуса-кво. По сути, речь шла бы о признании доминирующего положения Ирана в одном из важнейших стратегических узлов мировой торговли энергоресурсами. Иначе говоря, Вашингтон тем самым был бы вынужден косвенно признать геополитическую победу Тегерана.
Более того, если Иран сохраняет и институционально закрепляет контроль над Ормузским проливом, то он получает мощный экономический инструмент давления и извлечения ренты. Уже в Тегеране анонсировали о том, что недружественные государства будут обязаны платить сумму в два миллиона долларов за проход через пролив. В такой логике Иран фактически получит долгосрочный механизм финансовой компенсации - не напрямую из американского бюджета, а за счет внешних пользователей маршрута: арабских государств, европейских стран и самих американских коммерческих структур. То есть компенсация в этом случае будет достигаться не через прямые выплаты, а через перераспределение доходов от контроля над стратегической артерией. Именно поэтому согласие США на данный пункт выглядело бы не просто уступкой, а признанием нового баланса сил в пользу Ирана.
Наиболее реалистичными на этом фоне выглядят другие положения - прежде всего частичная или поэтапная отмена основных санкций, а также возможный пересмотр или замораживание отдельных международно-правовых ограничений, включая резолюции Совета Безопасности ООН и Совета управляющих МАГАТЭ. Именно эти элементы могут стать предметом торга, поскольку они допускают гибкость в интерпретации, постепенность исполнения и возможность политически выгодной подачи для обеих сторон.
Что касается признания права Ирана на обогащение урана, то здесь американская сторона, вероятнее всего, попытается прибегнуть к более сложной и двусмысленной формуле. Вашингтон может формально не отрицать само право Ирана на ограниченную ядерную деятельность, но одновременно постарается обставить это право таким количеством условий, технических ограничений, проверочных механизмов и международного контроля, что фактическая свобода действий Тегерана окажется существенно сужена. Иными словами, в данном вопросе США, скорее всего, будут стремиться не к открытому отказу, а к дипломатической конструкции, которая внешне будет выглядеть как компромисс, но, по существу, позволит сохранить давление и контроль.
Таким образом, если рассматривать десятипунктный план не как декларацию, а как потенциальную основу реального соглашения, становится очевидно, что его положения обладают разной степенью реализуемости. Часть из них представляет собой переговорный максимум Ирана и вряд ли будет принята американской стороной в полном объеме. Часть может стать предметом торга и компромисса. И лишь некоторые пункты действительно выглядят как условно реалистичная основа для дальнейших переговоров. Поэтому сам факт обсуждения этого плана важен не столько как свидетельство скорого мира, сколько как индикатор того, на каких условиях Тегеран пытается зафиксировать свои военные, политические и геоэкономические позиции в постконфликтной реальности.
Отдельного внимания в возникшем переговорном процессе заслуживает роль Пакистана как посредника. Сам факт того, что именно Исламабад стал переговорной площадкой, неслучаен и отражает сразу несколько геополитических тенденций.
Во-первых, Пакистан традиционно сохраняет рабочие отношения как с Ираном, так и с США. Несмотря на сложную историю взаимодействия с Вашингтоном в последнее время, включая периоды охлаждения, Пакистан остается важным региональным игроком, обладающим каналами коммуникации с обеими сторонами конфликта. При этом с Ираном его связывают не только соседство и общие вопросы безопасности, но и прагматическое сотрудничество в энергетике и приграничной стабильности. Более того, Пакистан - единственная мусульманская страна в мире, обладающая статусом "ядерной державы", а значит, ставки его как переговорщика повышаются кратно.
Во-вторых, выбор Пакистана как медиатора может свидетельствовать о стремлении сторон уйти от традиционных переговорных площадок, связанных с Западом или международными организациями, и перенести процесс в более "нейтральную" или, точнее, гибкую дипломатическую среду. Это позволяет снизить уровень публичного давления и вести переговоры в более закрытом формате.
В-третьих, для самого Пакистана это возможность существенно повысить свой международный статус. Выступая в роли посредника в столь чувствительном конфликте, Исламабад демонстрирует претензию на более значимую роль в региональной и даже глобальной политике. Наконец, нельзя исключать и более широкий контекст - усиление роли стран "глобального Юга" в урегулировании конфликтов, где посредничество все чаще выходит за рамки традиционного западного дипломатического круга.
Что же касается перемирия и переговоров, которые вот-вот должны будут начаться, то на данном этапе ситуация остается крайне неясной и перемирие следует рассматривать не как разрешение конфликта, а как временную паузу, итог которого также остается неопределенным.