Спектакль "Хорошие фото", который вы поставили по пьесе Ольги Погодиной-Кузминой - ваш первый драматический спектакль на тему СВО?
Эдуард Бояков: Да, до этого мы посвящали СВО поэтические спектакли. В 2017 году по приглашению Александра Захарченко мы делали в Донецке большой спектакль с московскими артистами по стихам Юрия Кублановского, Олеси Николаевой, Анны Ревякиной, блестящих донецких поэтов. Потом делали в Новом театре поэтические спектакли по стихам Анны Ревякиной, Анны Долгаревой, Марии Ватутиной, Игоря Караулова. Понятно, что поэзия отзывается на военные события раньше всего. И очень важно дать голос поэту, звучание его лирическому высказыванию. Но такие спектакли - лишь огранка репертуара, внутри которого должно быть что-то серьезное, драматургическое. У нас же сегодня нет такого драматурга, как Грибоедов, и столь совершенных произведений, как "Горе от ума", сочетающих в себе афористичность, силу и упругость стиха и соответствие канонам драматургического текста…
А театру не сделать хороший спектакль без драматурга и пьесы. Как человек, придумавший "Новую драму" и запускавший театр "Практика", я ждал появления таких пьес. За последние три года прочитал несколько десятков текстов, но все они были, как "производственные романы" в советское время. А пропаганде тоже нужны высокие эстетические критерии и параметры. Патриотизм, любовь к людям, солидарность, вера в победу - это то, что лежит в основе жизни. Но в театре это все не зазвучит без эстетических критериев. Так вот "Хорошие фото с поминок" Ольги Погодиной-Кузминой оказались хорошей пьесой. И поставленный нами по ней спектакль сыграл локомотивную роль.
Автор пьесы - победительница драматургического конкурса с удивительным условием - в основе лежат реальные истории. Прямое схождение жизни и искусства?
Эдуард Бояков: Да, и оно очень важно. Еще создавая Театр.dok и "Практику", мы заявили о работе с вербатимом и документальным материалом. К нам в связи с этим приезжали невероятные звезды. Стивен Долдри, получивший позже Оскара за фильм "Часы", за два года до этого приезжал к нам в Москву и проводил у нас в полупустом подвале семинар.
В лондонском "Ройял-Корте" тему вербатима сделали абсолютным мейнстримом, за что получили крупнейшую европейскую премию. Они показывали жизнь простых шахтеров, проституток, наркоманов, политиков, все, что в искусстве было закрыто для нас лирическим сознанием. Это все происходило в 90-е, как нечто новое, но знавших историю русского театра хотелось спросить: ребята, а вы читали Шкловского, Евреинова, Платонова, Пильняка, Олешу, Катаева со всей его одесской историей? У них всех было огромное количество документального материала. Русские конструктивисты занимались этим, и не только в архитектуре, но и в литературе. А Дзига Вертов - в документальном кино.
Вспомним Чехова, Горького. "На дне" на самом деле чистый вербатим… Перед постановкой спектакля артисты МХАТа шли в Хитровку, селились там, жили с этими бомжами, полицейскими, пьяницами и делали спектакль совершенно по-другому. Потому что они их видели.
И драматурги, пишущие о СВО, тоже сошлись с реальными историями и людьми в Крыму на "Тавриде". Они до сих пор вспоминают этих людей! У одного боли страшные. Другой спас своего друга. Прототип нашего героя Николай Чернобровкин - без ноги, но такой крутой, красивый, витальный, что забываешь об этом.
Он был с нами на выпуске спектакля и все премьерные дни. Я его просил посмотреть и не ругать, как ругают шахтеры, за неправильный термин, за "неправильное сверло".
Он посмотрел и остался у нас на премьере, хотя ему надо было ехать под Курск хоронить лучшего друга. Но он сказал мне слова, которые я никогда не забуду: "У меня погиб друг, но здесь тоже важно".
Соединение героя и его прототипа, драматурга, театра дает благодатное взаимодействие.
Сразу вспоминаешь, что дантевская "Вита Нова" - подробный репортаж про любовь Данте к Беатриче. А Генри Миллер как писал о Париже? А Эдуард Лимонов о Нью-Йорке и Лондоне? Сегодня все труднее отделить автора от героя.
Бахтин побоку?
Эдуард Бояков: Нет. Но Бахтин не видел спектакля Гришковца с преамбулой: "Мы начинаем, сейчас я уйду и выйдет персонаж, хотя я сам их часто путаю".
Очень интересна работа с этими границами. Документальная фактура не противоречит художественности. Дзига Вертов нам это доказал. Родченко фотографировал реальный парад, реальных монтажников. Но в 30-е годы образы Родченко были такими же сильными, как максимально абстрактные супрематические образы Эль Лисицкого или Малевича.
При переходе от драматурга к режиссеру что важно?
Эдуард Бояков: Нельзя слишком уж разукрашивать. Работа с материалом, имеющим такой источник, требует определенного языка - языка строгости. Потому что "источник" остается. Чернобровкина, даже если бы он не приехал на премьеру, я бы все равно держал в уме. Это живой человек. Он может прийти на премьеру, посмотреть, а потом плюнуть тебе под ноги или обнять тебя. Совсем другое ощущение, когда ты работаешь со словами, которые были произнесены живым человеком. "Бог сохраняет все, особенно слова", - недаром сказано у Бродского.
И то, что это было произнесено, а не выдумано из головы фантазией драматурга, который сел и начал сочинять пьесу про СВО, тоже требует от нас определенной строгости.
Сегодня в кино появляются фильмы про СВО - "Ополченский романс", "Солнцепек".
В "Солнцепеке", кстати, сняты реальные военные действия, и грань с реальными событиями размывается. И тут надо быть очень осторожным, очень скромным. Лаконичность, строгость - первые средства, что приходят на ум, когда думаешь, как такую пьесу вскрыть, распаковать, чтобы начало создаваться художественное поле.
Но скромность не мешает художественности. Наоборот, это как черно-белая фотография…
Мы с Михаилом Розановым, делая фотовыставку о русских монастырях, все время думали: как хорошо, что не цветная фотография. Цветная искушает изобилием средств.
В "Хороших фото..." уже на уровне драматургии очень интересный прием: это пьеса про войну, где нет живой войны.
В конце зал и спектакль словно объединились.
Эдуард Бояков: Я знал, что хочу сделать - по технологии, по картинке, по решениям, но все тяжело давалось. Было ощущение провала, кринжа…
Притом что актер Павел Устинов, играющий главного героя, воевал и вернулся с ранением. Миша Сиворин, игравший Барабулю, наш с Прилепиным друг, часто и много бывает на фронте. Но и им было невероятно тяжело… Наступали моменты ну не истерики, но чего-то похожего…
Потому что ты не можешь не пускать это в себя. Притом что - давайте признаемся - подавляющее большинство современных артистов и современных людей, включая нас, патриотов, все равно живут в ситуации некоего отталкивания от этой реальности. Даже собирая деньги на СВО.
Лишний раз не включишь ТВ или комп, ставишь новостям границу. Потому что понимаешь, что можешь разрушиться, начав сильно сопереживать… Тебя просто не хватит… Это дистанцирование от СВО заметно… Мы в театре собираем деньги на СВО, курянам помогали, Паше Устинову собирали деньги на какой-то визор, он благодарил. Но у нас тоже это дистанцирование было, признаемся.
А артисту в спектакле надо быть без кожи, иначе не сделать роль. Парню, который играет снайпера, я говорил: ты понимаешь, сколько он убил? И как он, приехав в отпуск, разговаривает с детьми? И у артиста начинался процесс, опасный для психики… Это трансграничные вещи.
Трансляция очень сильных психологических состояний! У людей на моих глазах (и отчасти у меня самого) начинались внутренние процессы, напрямую не имеющие отношения к тому, как сыграть, и они "сыпались"… Все мы прошли через профессиональный кризис на этом спектакле. Не зная, как это делать, начинали орать, что-то доказывать…В этом отношении работа была нечеловечески тяжелая.
Девушка погибшего - ее играет Полина Крюкова - произносит ключевую фразу спектакля, фразу про похороны: "Ему бы понравилось".
Жена погибшего друга главного героя приезжала к нам на спектакль - для нас это был особенный момент.
Это как-то созвучно отражению в искусстве Великой Отечественной войны?
Эдуард Бояков: Лучшие фильмы про Великую Отечественную были сняты уже позже. И книги про войну - тоже, не все написаны, как "Василий Теркин" в газетно-репортажном формате…
Как и "Охотник на оленей" был снят намного позже окончания Вьетнамской войны. И "Красота по-американски" - через 40 лет. А это все круги войны…
И у нас должно пройти время. Но это не значит, что мы не должны делать то, что надо. Мы и сделали, поставив спектакль.
Эта реальность будет перетекать на сцену, в тексты, потом в фильмы, потом в роман. А потом уже в "Войну и мир".
Толстой в "Войне и мире" не войной ведь занимается, а миром. Показывает то, как война проявляется здесь. Так что тема нашей зажатости, закрытости от СВО тоже возникнет и может оказаться очень интересной.
Но Великая Отечественная война живет в больших и незабываемых художественных образах…
Эдуард Бояков: Ну про ту войну не только сняты прекрасные фильмы и написаны сильные книги, но и "Родина-мать" Вучетича стоит на Мамаевом кургане. И мы должны будем и в таком масштабе что-то сказать о специальной военной операции. Это же наш фронт - военные события нашего поколения.
И здесь уже одного поэта или пассионарного режиссера будет мало. Чтобы поставить "Родину-мать" на Мамаевом кургане, нужно сколько согласованных действий - от геолого-разведочных работ до творческих, политических, финансовых решений… Для этого нужна уже настоящая государственная политика.