Это был ответ настоящего русского интеллигента, который твердо стоит на тех фундаментальных выстраданных позициях русской мысли, которые были концентрированно выражены в "Декларации прав культуры" Д. С. Лихачевым: "Культура - это то, что в значительной мере оправдывает перед Богом существование народа и нации". Достоевский писал, что когда Господь потребует оправдания родом человеческим своих грехов, то он представит ему "Дон Кихота" Сервантеса. И тут не в названии и не в авторе дело только, но в самом факте поиска оправдания в художественном произведении, ставшем неотъемлемой частью мировой культуры.
Культура как оправдание. Культура - как спасательный круг для всего человечества. Эта мысль, казавшаяся мне почти аксиоматической, была для меня руководством к действию в самые разные времена. Спасением. Проводником в среде обитания. Но употребленное слово "почти" в данном случае не случайная фигура речи, но нечто, что не оставляло меня с юных лет. С того момента, когда прочитал у отца Павла Флоренского, человека глубокой истинной веры и выдающегося философа: "Культура - это та веревка, которую можно бросить утопающему и которой можно удушить соседа. Развитие культуры идет столько же на пользу добра, сколько и на пользу зла. Растет кротость, растет и жестокость, растет альтруизм, но растет и эгоизм... Поэтому борьба между добром и злом обостряется".
Антропологи чаще всего определяют два качества, присущие культуре, - обычаи и язык. Но им лучше, чем мне, известны племена, внутри которых царит социальная гармония, однако эти сообщества нацелены на охоту за черепами своих соседей.
Помню свое увлечение идеями выдающегося советского ученого В. П. Эфроимсона, который занимался проблемами этики "с точки зрения генетической эволюции человека". Такой подзаголовок был у его статьи "Родословная альтруизма", опубликованной в журнале "Новый мир" в 1971 году. Эти идеи и поныне сохранили свое значение. Если в эволюции человека определяющую роль играл альтруизм, способность к самопожертвованию во имя спасения не только членов своей семьи, что присуще и другим обитателям фауны, но и вовсе неведомых ему людей, то кажется, что сама природа ответила на вопрос о том, кто мы и что нами движет. И все же не могу отделаться от того, что писал Дарвин, с которым полемизирует Эфроимсон: "Высочайшая возможная стадия нравственной культуры - когда мы понимаем, что способны контролировать свои мысли". То есть природа человеческая подсказывает нам такое, о чем и помыслить страшно. И отсутствие этой культуры контроля за собственными мыслями приводит человечество к катастрофам.
Не случайно проблема природы человека с новой остротой потребовала глубинного изучения после ужасов Второй мировой войны. Это не значит, что ею не занимались прежде. С того самого момента, когда, как писал Клод Леви-Стросс, начал пробуждаться человеческий интеллект. "Много есть чудес на свете, человек - их всех чудесней".
В годы, предшествующие Первой мировой войне, равно как и после нее, в пору глубочайшего кризиса европейского гуманизма, эта проблема в новейшее время будоражила умы религиозных и светских мыслителей. Но, пожалуй, никогда прежде с такой оглушительной, ослепляющей ясностью, как во время великой войны с нацизмом, не была выявлена аномальная способность уничтожать себе подобных лишь потому, что они были чужой крови. Зло, как писала Ханна Арендт, стало обыденностью, оно извращало умы и сердца. Часто, когда размышляют о том, что происходило в нацистской Германии, о чудовищной попытке развращения целого народа, то употребляют слово "нелюди". Кажется, что так легче отличить добро от зла. Но трагическая глубина проблемы в том, что те, кто творил преступления против человечества, от которых кровь застывает в жилах, тоже принадлежат к роду человеческому. И они творили великое зло, полагая, что творят добро для своего народа. Охотники за черепами.
Все это делали люди, культуре вовсе не чуждые, любители Моцарта, Бетховена или Вагнера. Они даже Кальмана любили, предложив ему продолжать жить и работать в III Рейхе, выдав защитное звание "почетный ариец". Он не воспользовался им, сохранив свое достоинство. Как Эрвин Пискатор и Марлен Дитрих, он не пошел на службу к нацистам, извратившим само понятие культуры, стремившимся сделать ее прислужницей чудовищной расистской идеологии.
Рассказывают, что уже в "оттепельное время" выдающегося шекспироведа фронтовика А. А. Аникста выставили из ГИТИСа за фразу, сказанную на партийном собрании: "В конце концов, Ницше так же не виноват в приходе Гитлера к власти, как и Карл Маркс в культе личности Сталина". Культура по природе не может быть инструментом прямого действия. Даже если считать ее хранительницей запретов, которые передаются от поколения к поколению. Как писал Фрейд, многие неврозы связаны с тем, что культура подавляет человеческую природу. Но ключевой вопрос в том, кто мы по природе своей.
А. И. Солженицын писал, что линия добра и зла пересекает сердце каждого человека. "И кто уничтожит кусок своего сердца".
Наверное, поэтому Д. С. Лихачев так настаивал на том, чтобы была принята "Декларация прав культуры". Культура как оправдание и сострадание. Чтобы линия между добром и злом в человеческих сердцах сдвинулась в пользу добра.