Выставка в Музее русского импрессионизма "Школа Званцевой. Лаборатория модернизма" (куратор Вера Рябинина), с одной стороны, отлично вписывается в социальную историю искусств, которая перемещает фокус внимания со стилей и направлений на художественные институции. С другой - продолжает серию проектов музея, сформировавших за десять лет его бренд. Проектов, что приглашали зрителей вроде бы на известные территории, но вели по неожиданному маршруту. Это и выставка "Отличники" (о пенсионерах Императорской Академии художеств), и "Выбор Добычиной" (о первой русской галеристке, в ее Бюро впервые был показан "Черный квадрат" Малевича), и "Журнал о красивой жизни. Столица и усадьба" (о первом глянцевом журнале в России, выходившем в 1913-1917 годах)… Сюжеты об академическом образовании, первой галеристке и первом глянце дополнены ярким проектом о первой частной художественной школе в России, созданной по образцу французских частных академий.
О самой Елизавете Николаевне Званцевой (1864-1921), как ни странно, не так много известно, кроме ее славной генеалогии (внучка историка Николая Полевого, правнучка Петра Званцева, крестника Павла I), ее красоты (свидетельством тому - портреты кисти Репина, который, говорят, влюбился в юную ученицу не на шутку, разумеется, безответно), ее любви к искусству и интересу к просветительской работе. Званцева три года училась в Московском училище живописи и зодчества, потом в Петербургской Академии художеств, а потом - в парижской студии Коларосси и академии Жюлиана. Вернувшись из Парижа в Москву, она практически сразу же, в 1899-м, организует свою художественную школу в Москве, где преподавали Константин Коровин, Валентин Серов и Николай Ульянов. В Москве школа просуществовала до 1906 года. И получила новое дыхание в Петербурге - прежде всего благодаря Льву Баксту, который был приглашен преподавать живопись. После его отъезда в 1910 году в Париж, он на свое место предложил Кузьму Петрова-Водкина. Рисунок с натуры преподавал Мстислав Добужинский.
Собственно, выставка в Музее русского импрессионизма - своего рода волшебная линза, позволяющая вглядеться именно в петербургскую жизнь школы Званцевой, что длилась вплоть до Октябрьской революции, как в лабораторию модернизма. Лаборатория - сегодняшнее слово, подразумевающее эксперимент, поиск путей к новому искусству, научный подход. Парадокс в том, что Бакст, как и многие мирискусники, это новое искал в архаике. Но не в XVIII веке и не на дорожках Версаля, где гулял король-Солнце, а на солнечном Крите, в чувственных плясках античной Греции, в путешествии Язона за золотым руном… Правда, в отличие от Академии, где античность представала набором гипсовых голов и торсов, коллекцией сюжетов и хладной скукой образцов, Бакста интересовали несовершенство, наивность детского взгляда. "…Из-за вольного орнамента, из-за бурной фрески глядит молодой острый глаз Критского художника, вечно улыбающегося ребенка. От такого искусства можно привить росток", - заметит он в своей статье в "Аполлоне". Искусство для него ассоциируется с природной жизнью, с вольностью, детством, свежестью взгляда.
Такое понимание, прямо противоположное "машинному веку", но близкое и к танцам "босоножек" Айседоры Дункан, и к чувственному "Полуденному отдыху фавна", явно откликается в работах его учениц в школе Званцевой. В златовласом Язоне в картине Надежды Лермонтовой. В портретах кукол с игрушечными мишкой и собачкой Раисы Котович-Борисяк. В декоративном плоском натюрморте с красными рыбками и попугаем Софьи Дымшиц-Толстой.
Школа в таком случае должна напоминать школы античных философов, с прогулками, диалогами мудрецов, с поисками истины. Лина Берштейн и Лена Неклюдова, писавшие о педагогической системе Бакста, впрочем, показывают, что художник сам предпочитал другой образ:
"Мечта моей жизни все более и более воплощается. Четыре года совместной работы с учениками начинают, наконец, создавать ту атмосферу мастерской-храма, которая всегда волновала мое воображение… флюид подлинного, волнующего искусства".
Лаборатория модернизма тут неожиданно оказывается "мастерской-храмом", адрес которой объясняет не только возвышенную лексику символизма, но и круг идей, актуальных для учеников школы. Адрес школы в Петербурге был - Таврическая, 25. Но фраза Бакста: "Истинное искусство существует только на Таврической 25" - вовсе не свидетельствует о мании величия. В доме по этому адресу, на самом верхнем этаже, в круглой мансарде доходного дома И. Дернова, жил Вячеслав Иванов. Здесь была та самая знаменитая "башня" Иванова, где по средам проходили поэтические вечера при свечах, где бывали Брюсов, Волошин, Бердяев, Блок, Ахматова и Андрей Белый… И, разумеется, "мирискусники". Школа Званцевой была этажом ниже.
Впрочем, если спуститься на грешную землю и посмотреть, как практически была устроена "мастерская-храм", то выясняется, что школа Званцевой аккумулировала почти все перспективные педагогические идеи ХХ века. Практицизм тут уживался с демократизмом. Возвышенность идей - с самоотдачей в работе. Как скажет Магда Нахман, одна из самых удивительных учениц школы (портрет Цветаевой ее кисти - единственный прижизненный портрет Марины Ивановны): "Писать и жить - одно и то же". Эта максима, конечно, вынесена из школы Званцевой. Школа не предполагала дилетантизма: Бакст требовал ежедневной работы по шесть часов в день, а летом еще и один этюд в день.
Школа была открытая - сюда принимали учеников всех сословий, независимо от возраста, пола, социального положения. Плата была высокая - 25 рублей в месяц. Позволить ее себе могли люди состоятельные. Но при этом Бакст вносил плату за талантливого ученика Мейера Шейхеля, у которого не было средств. В другом случае ученики собирали деньги на краски и кисти для своего товарища. Известно, что позже ученики выкупили коллективно одну из работ своего учителя Петрова-Водкина, зная о его непростом материальном положении. Иначе говоря, школа была не просто местом учебы - сообществом единомышленников.
Более того, даже на единственной выставке учеников школы в редакции журнала "Аполлон", вызвавшей резкую полемику Репина и Бенуа, работы не были подписаны. Этот упор на коллективную работу, на процесс поиска своего языка шел тоже от Бакста.
Юлия Оболенская, рассказывая много позже о школе Званцевой, напишет: "… Бессознательное самочувствие было удивительным. Никогда не быть одиноким, оторванным от целого, быть частью целого, исполняющего свою задачу в общей работе, смотреть на мир такими большими глазами всей школы, и вместе с тем оставаться самим собой вопреки решительно всем другим школам, порабощенным преподавателем или образцом, все это создавало незыблемую почву под ногами, такую прочную, какой верно, уже больше не почувствуешь никогда. В соответствии с самочувствием были и взаимные отношения товарищей".
Выставка в Музее русского импрессионизма помогает ощутить творчество мастеров и учеников школы Званцевой как целое, как "общую работу". Куратор выстраивает изящные переклички между работами Бакста, Петрова-Водкина, Добужинского и учеников школы, не скрывая при этом, что приход Петрова-Водкина изменил подходы к преподаванию. Но намечен и неожиданный "фидбэк": фактически преподавание способствовало становлению, известности не только учеников, но и мастеров школы.
Что касается известности "птенцов" школы Званцевой, то многие из них, как Марк Шагал, Михаил Матюшин, Елена Гуро, Николай Кузьмин или Николай Тырса, не нуждаются в представлении. Но отдельная радость этой выставки - возвращение имен удивительных художниц, будь то Фавста Шихманова с ее марсианским пейзажем Царского Села осенью, или Раиса Котович-Борисяк, написавшая портрет мужа так, словно это прощальное признание в любви (художница умрет при родах), или монументальный профильный портрет отдыхающей крестьянки кисти Магды Нахман, таинственно соединившей традиции итальянского ренессанса, школу Петрова-Водкина и мистическое ощущение неземного в земном портрете.