Павел Семенович, сейчас появилось много гладких бесконфликтных фильмов с положительными героями, в которых нет драматургии. Как с этим быть? Может быть, у вас есть какие-то конкретные решения? Слышала, что вы открыли мастерскую...
Павел Лунгин: Это не только одна из проблем нашего кино, а общее явление - в пример могу привести и современное американское кино. Зритель видит бесконечные повторы банальностей и штампов. Российское кино перестало заниматься человеком. А ведь кинематограф не только развлечение, но еще и попытка разгадать тайну человеческой личности.
Никогда не снимешь сцену, если не понимаешь, что происходит между людьми, где напряжение, кто от кого чего хочет, почему они так говорят, двигаются... Мне кажется, что молодой режиссер, который не может написать короткую сценку обиды или предательства, потом не знает, что с героями делать. Нет понимания, что такое поступок. А герой определяется через поступок, а не через фразу.
Вот такие простые вещи ушли из нашего кино, поэтому примерно в половине современных фильмов, которые я видел, авторы вообще не знают, чем завершить. В итоге - общий финал - герой бежит, сам не зная куда. И вот они бегут: больные, здоровые, счастливые, разведенные... Куда они бегут - никто не знает. Поэтому на Высших курсах сценаристов и режиссеров имени Георгия Данелии будет моя новая мастерская, и я очень в нее верю. Откроем ее с осени и наберем человек 15.
У вас же есть опыт преподавания.
Павел Лунгин: Есть, я в ВКСР веду мастерскую по режиссуре уже несколько лет. И опыт работы в ней показывает: не получается, если режиссеры не понимают поступка, и того, что драматургия - это когда есть хотя бы два человека, один от другого чего-то хочет, а другой ему этого не дает. Тогда это интересно. Хочется вернуться к базовым азам, которые понимал еще Шекспир.
Недавно разговаривала с одной представительницей индустрии, которая хочет открыть актерско-сценарные курсы и говорит то же самое: актеры не понимают драматургию.
Павел Лунгин: Можно все открыть: актерские курсы, аквариумистов...
Аквариумистов?
Павел Лунгин: Потому что отношения между рыбами тоже могут многое дать актеру (улыбается). Но именно режиссер должен это понимать в первую очередь. Режиссер и существует для того, чтобы создать этот мир давления, этот "аквариум", в котором актер будет естественно жить.
Вы только что сказали прекрасную фразу о том, что наше кино перестало заниматься человеком. Именно поэтому у вас в планах два фильма про двух конкретных людей: один - про Мамонова, другой - про Лермонтова.
Павел Лунгин: Да. Для меня главное, что во всей истории человек пытается понять себя, тайны смерти и Бога. Ничего нет на свете интереснее этих скрытых внутри человека тайн. А также - более загадочного и прекрасного, чем человеческое лицо. Кино живет этими лицами. Сколько бы мастера современного кино ни говорили, что есть общий план, мол, две букашки говорят, а зритель все понимает. Сказано же, что Бог создал человека по образу и подобию своему. Значит, в этом лице есть какая-то божественная тайна, которую мы и пытаемся понять.
Хулиган, рок-звезда, актер и отшельник. Петру Мамонову сегодня исполнилось бы 75Читала, как вы познакомились с Мамоновым: рассматривали актера на роль в фильм "Такси-блюз". Потом французский продюсер фильма в него буквально влюбился. Думали ли вы тогда, что Петр станет героем нескольких ваших фильмов? Вы ведь не были фанатом группы "Звуки Му".
Павел Лунгин: Нет, даже скажу больше: я никогда не слушал ее до встречи с ним. Уже потом попал на его концерт, потом раскрутил. Встреча с Мамоновым изменила и мою, и его жизни. Каждый дал другому какую-то форму. Каждый фильм, который мы делали вместе, был ступенькой вверх. Бывают такие встречи, которые плохо объяснимы.
Алексей Учитель снял фильм "Цой" после встречи с Виктором Цоем, которая изменила его жизнь. Он сделал о нем документальный фильм, потом - художественный. Почему вы сейчас решили снимать фильм про Мамонова? Потому что никто не снимет так, как вы, или остались неразгаданные вещи в нем?
Павел Лунгин: Просто свидетельствую. Мне вдруг показалось, что прошедший кусок времени - восьмидесятые-девяностые годы до нашего времени - это было время Мамонова. Он вобрал в себя весь яд, все противоречия этого периода истории. Поэтому он был бродягой и рок-звездой, искал правду и в лохмотьях, и в церкви. Он вобрал в себя всю эту эпоху. В какой-то степени он определяет и наше время. Например, известный композитор Владимир Мартынов считает, что Мамонов - главный культурный феномен девяностых годов, наряду с Владимиром Сорокиным и Дмитрием Приговым.
А почему мы и следующее поколение не должны забыть Петра Мамонова?
Павел Лунгин: Мы не должны ничего забывать.
Недавняя защита будущих фильмов в Фонде кино запомнилась благодаря вам в первую очередь. Когда представляли более шестидесяти проектов, вдруг вышел Лунгин и сказал: "Лермонтов - Хаски", показал одну картинку и рассказал про красный цвет, то все, больше ничего и не надо было! Почему на фоне недавно вышедшего фильма "Лермонтов" Бакура Бакурадзе вы все-таки взялись за это кино? И почему Лермонтов - Хаски? Почему опять музыкант?
Павел Лунгин: Я и не знал, что Бакур Бакурадзе снял фильм, когда задумал свой. Фильм получился очень хорошим, неординарным, но, мне кажется, что это фильм больше о Бакуре, а не о Лермонтове. Мой фильм будет не обо мне. Хотя полностью уйти от себя все равно не удается.
Лермонтов - одна из самых противоречивых фигур русской литературы, мучительная загадка. Он писал божественные стихи и гадко поступал с друзьями и женщинами. Был невозможен в жизни. Занимался высшей математикой, рисовал движение звезд. Вся его жизнь прошла фактически за четыре года: от смерти Пушкина до его смерти - с 23-х до 27 лет. За эти четыре года он сидел в тюрьме, дважды был в ссылке, две дуэли, роман... Это как-то не по-человечески - все, что с ним произошло. Главное - будто бы не было одного Лермонтова, а были разные. Будто демон вселялся в него. Кажется, что это противоречивая фигура, которая не укладывается в голове. Солнечный Пушкин, Достоевский, Толстой - они более понятны. А этот демонический Лермонтов - великое искушение для нас всех.
Для меня с юности Лермонтов был окутан неким романтическим ореолом. Но, когда увидела фильм Бакурадзе "Лермонтов", была реально удивлена, каким поэт может быть неприятным. Вы же не будете снимать про Лермонтова некое "житие" и романизировать его? И не боитесь ли и разрушить легендарный образ поэта?
Павел Лунгин: Нет, не боюсь. Бакурадзе сделал фильм о судьбе художника и вечном одиночестве, о непонятости и раздавленности жизнью. Детали биографии я буду учитывать обязательно. Как можно показать Лермонтова, если не сказать, что в три года умерла его мать, бабушка отсудила внука у отца, заплатив тому большую сумму денег, чтобы он не появлялся больше рядом с сыном. Она пошла с маленьким мальчиком и сожгла дом, в котором жила мать Лермонтова Мария Михайлова. Этот огонь, смерть матери, пылающий дом, в котором он жил... Что можно понять о Лермонтове, если не говорить об этом? Демоны вылетели из этого пламени. Эти образы для меня очень важны.
Кинематографично рассказали... Но как Хаски сыграет столь противоречивую личность, если он не профессиональный актер?
Павел Лунгин: Он сам противоречивый. Он сам поэт. Актер будет играть, а Хаски будет жить. Он такой. Он любит и ненавидит этот мир, он полон противоречий. Он похож на Мамонова. Это поиск повторения фокуса: когда музыкант играет музыканта, алкаш играет алкаша, а не актер. Это поиск другой правды. Я не видел ни одного актера, которого пробовал (а я очень долго подбирал), который мог бы сыграть так убедительно. Три месяца проводил пробы.
Вы заняты двумя серьезными проектами, но приехали на "Окно в Европу" как председатель жюри фестиваля этого года. До этого я видела вас на "Маяке", то есть продолжаете внимательно следить за новым российским кино. И очень хорошо сказали на открытии в Выборге про "чебурашечное" кино.
Павел Лунгин: Оно должно быть, мы не можем от него уйти. Но если параллельно не прорастает другое - новое, тогда все это лишено смысла.
Какие тенденции, помимо отсутствия драматургии, вы прослеживаете?
Павел Лунгин: Очень много имитационного кино. Это великая опасность.
А что такое имитационное кино?
Павел Лунгин: Оно имитирует - вроде фильм, а вроде и не фильм; вроде жизнь, а вроде и не жизнь. Ненастоящее, целлулоидное. Входит актер - хороший кадр, говорит: "Я математик, занимаюсь черными дырами...", смотришь и думаешь: "Ну неправда". Набор одинаковых офисов, где сидят злые или добрые адвокаты или финансисты, куски одних и тех же ресторанов с какими-то блюдами, как будто вокруг живой жизни нет. Это имитация.
Называю это пластиковым кино.
Павел Лунгин: Пластиковое. Всегда кадр красивый, снят хорошо. Тем не менее, скользишь по поверхности, а настоящее кино - оно проникает внутрь. Но, к счастью, исключения бывают.
Можете вспомнить что-то достойное из того, что видели за последний год?
Павел Лунгин: На меня произвел большое впечатление фильм Светланы Проскуриной "Над вечным покоем". Мне кажется, это глубокий анализ современной России. Понравились фильмы молодых режиссеров: "Здесь был Юра", "Картины дружеских связей". Меня привлекло, что это фильмы маленьких групп единомышленников, которые за бесценок, за жалкие деньги в своих собственных квартирах снимают кино. Их фильмы говорят о них самих. Это единственное, что противостоит "чебурашечному" кино. Они развиваются и растут, набираются сил...
Чувствуете новую волну в российском кино?
Павел Лунгин: Надеюсь увидеть еще больше интересных работ. Жду наступления "злых молодых людей" и женщин. Сердитые молодые люди должны объединиться и прорваться сквозь асфальт.
Что имею в виду - дешевое кино противостоит завышенным бюджеты непомерного уровня. Все снимается месяцами. Актеры получают по полтора миллиона за съемочный день. Что это? Сами себе взвинтили цены, сделали производство кино невозможным. Сейчас в Америке легче снять малобюджетный фильм, чем в России. До чего дошли!
Вы сняли российскую версию сериала "Родина". Это было круто. Сцену в Мавзолее забыть не могу...
Павел Лунгин: У меня там лежал двойник Ленина - мы построили Мавзолей и нашли дядьку на Арбате, с которым все фотографировались и положили туда (смеется).
А вдруг вы собираетесь снять большой статусный сериал?
Павел Лунгин: Честно говоря, я бы хотел, но как-то мне и не предлагают, да и сам потерял какие-то концы. Сериал меня интересует, потому что, если фильм - это удар, всплеск, катарсический момент, то сериал - романная форма, где можно "вытянуть кишки" зрителя, как Достоевский, который каждый раз закидывал крючок продолжения романа, и все снова бросались читать. Я читал, что Чарльз Диккенс, когда уехал из Лондона в Нью-Йорк и пропустил очередной выпуск в журнале своего романа-фельетона, то его толпа ждала на набережной Нью-Йорка с криками: "Почему не написал? Мы ждем! "Она умерла или нет?". Вот эта сила сериала манит.