"Нос" - фантасмагорическая опера, написанная 22-летним композитором по одноименной повести Николая Гоголя, одна из самых сложных и гротескных в мировом репертуаре, поэтому совсем нечасто появляется на афишах. Но полная юношеского максимализма и желания заявить о себе - она дарит невероятную творческую свободу. И для работы над спектаклем театр пригласил молодой дуэт постановщиков - режиссера Ксению Шостакович, которая была связана с семьей композитора, будучи первой женой его внука, и художника-дебютанта Юлиану Лайкову.
За дирижерский пульт встал опытный Павел Смелков, трудившийся над этой оперой и в нью-йоркской Metropolitan вместе с режиссером Уильямом Кентриджем.
"Чепуха совершенная делается на свете, как говорил Гоголь. Эту чепуху я и стараюсь по мере сил изобразить. Мировые вопросы хватают человека за шиворот. У него и так забот полон рот. А тут еще мировые вопросы. Прямо хоть голову теряй. Или там нос", - писал о "Носе" Дмитрий Шостакович. И композитор с соавторами либретто расширил гоголевский сюжет за счет мотивов из других его произведений ("Шинель", "Женитьба", "Записки сумасшедшего") и даже включив песенку Павла Смердякова из "Братьев Карамазовых" Достоевского.
Ксения Шостакович сделала уникальный спектакль, насытив его визуальность настроением мрачного, депрессивного Петербурга, не столько гоголевского, сколько Достоевского и Блока (единственная и не трансформирующаяся декорация - простая стена дома с шестнадцатью окнами и единственным фонарем поблизости), и абсолютно игнорируя абсурдистское, философское послание оперы и ее намеки на эвфемизм.
Тут коллежский асессор Ковалёв - карьерист, для большей важности называющий себя майором, который неожиданно просыпается утром без носа, оказывается просто человеком с психическим расстройством. Хотя на самом деле это редчайший пример того, как сатирический авангард практически столетней выдержки, будто драгоценное вино, по-прежнему прекрасен и актуален. Но... опера, что рождена смелостью, юмором и щепоткой провокативности, осталась так и не распакованной из своего футляра.
Хотя хор и солисты стараются обрести свой артистический максимум в скромных театральных обстоятельствах. К тому же музыкальным консультантом в работе с певцами выступила известная пианистка Мариинского театра Ирина Соболева.
Роман Николаев в роли Платона Ковалева более похож на Акакия Акакиевича - растерянный, запутавшийся и неприкаянный. А по "неловкости" цирюльника Ивана Яковлевича с явно садистскими наклонностями в исполнении харизматичного Степана Волкова Нос, получивший несанкционированную самостоятельность, в воплощении Михаила Губского, становится, естественно, главным образом - символом спектакля.
Удается не затеряться в массовке (похожей на стаю черных галок) этой чрезмерно густонаселенной оперы с ансамблем из 26 солистов, в чем, конечно же, отразилась театральная неопытность автора партитуры, и иным певцам из числа тех, кому достались роли поскромнее. Например, Владислав Новичков в партии Квартального или Ирина Янцева в образе Прасковьи Осиповны. А Евгения Бумбу в качестве бойкой и смешной торговки баранками и вовсе удостаивается отдельных восторгов благодарной аудитории.
К оркестру, где, по сути, сталкиваются академизм, джаз и фолк, у композитора вообще особые требования, где главная способность - псевдоспонтанность, а также умение виртуозно "разламывать" звук, лететь вперед, как будто нарочито спотыкаясь, но никогда не падая и не упуская эмоциональных кульминаций. У Павла Смелкова в Самаре получилось все немного формально, но недостаточно точно, в чем, быть может, повинно было премьерное волнение, на смену которому должно прийти респектабельное бытование спектакля в репертуаре театра. Тогда, не исключено, он начнет еще и прирастать столь необходимыми ему и публике смыслами и чувствами о том, что надобно беречь смолоду.