Если не ошибаюсь, последний раз "Бруски" переиздавались сорок лет назад, в 1986 году, причем в молдавском издательстве. Тираж был солидный - 75 000, о таком сегодня можно только мечтать. Но это были обычные тиражи для переизданий советской классики в то время.
В том же 1986 году я заканчивал Литературный институт им. А.М. Горького. "Бруски" входили в обязательный список по советской литературе для студентов этого писательского вуза. И вот, когда мы обращались в институтскую библиотеку и просили дать нам "Бруски", библиотекари шутили: "Вам какой именно брусок: первый, второй... четвертый?"
Понятно, что Панферов не был у нас в чести. В чести были другие его современники - Платонов, Булгаков, Замятин. За Панферовым тянулся шлейф "соцреалиста", а это было не в моде.
И нам трудно было представить, что в 30-е годы выход этого романа-эпопеи о колхозном строительстве имел грандиозный резонанс, причем не только в СССР, но и за границей. "Бруски" были переведены во Франции, Германии, США, Японии и других странах. Об этом романе спорили критики ведущих мировых газет. На молодого советского писателя обратил благосклонное внимание Анри Барбюс, между прочим, автор первой заграничной биографии Иосифа Сталина.
А вот на родине вокруг этого романа разразился серьезный скандал. Ради его обсуждения устроили целый писательский диспут, на котором выступал и сам автор "Брусков", пытаясь защитить свой роман от нападок критики. Будто бы тогда он и произнес сакраментальные слова: "Я пишу языком миллионов", - хотя сам Панферов впоследствии от этой фразы открещивался.
В результате дело дошло до того, что о романе в "Литературной газете" высказался сам Алексей Максимович Горький, вернувшийся к тому времени в СССР из Сорренто. Его статья 1934 года носила скромное название "По поводу одной дискуссии", но содержала в себе беспощадную критику "Брусков". Именно в этой статье Горький и приводил слова Панферова о "языке миллионов" и называл это заявление не просто ошибочным, а "преступным", что в то время звучало не как критика, а как приговор, учитывая общественный и политический вес Горького, уже вступившего в прямой договор со Сталиным.
Горького поддержал тогда еще молодой Михаил Шолохов в статье "За честную работу писателя и критика", опубликованной в той же "Литературной газете" двумя месяцами спустя. "Критический разбор произведений Панферова не входит в мои задачи, - писал Шолохов, - меня интересует другое: неужто до статьи Горького никто из критиков не видел тех недостатков, которыми - в большей мере, чем любое из ведущих произведений, - были перенасыщены "Бруски"? Как могло случиться, что писатель, широко известный у нас и за границей, выпускал книгу за книгой, и все со значительными литературными "огрехами""?
Из сегодняшнего дня эта статья видится не очень-то благовидной. Для того чтобы добивать соратника по перу после того молота, который обрушил на него Горький, большой смелости не требовалось. К тому же Шолохов двумя годами раньше выпустил первый том собственного романа о коллективизации - "Поднятую целину", так что Панферов в некотором роде был его конкурентом. Но и Шолохова можно понять: в свое время ему сильно доставалось от РАППА (Российская ассоциация пролетарских писателей), а Панферов был одним из лидеров этой боевой ассоциации. С другой стороны, статья Шолохова вышла в то время, когда РАПП был уже распущен и шла подготовка к Первому съезду Союза писателей СССР, так что Панферов с его "рапповским" прошлым был как раз уязвим.
В защиту "Брусков" прозвучал скромный голос Андрея Платонова как литературного критика, но кто бы его услышал? Платонов-писатель сам уже находился в опале после резолюции Сталина на полях публикации его повести "Впрок".
Единственным действительно авторитетным писателем, который защитил Панферова от критики Горького, был Александр Серафимович, автор романа "Железный поток" о Гражданской войне. Серафимович был даже старше Горького по возрасту, вместе с ним публиковался до революции в демократическом издательстве "Знание", и его голос безусловно что-то значил. Статья Серафимовича называлась "О писателях "облизанных" и "необлизанных" и появилась опять-таки в "Литературной газете". Возражая Горькому, Серафимович сравнивал Панферова с огромной сосной, которая выдрана из земли бурей. Она выглядит коряво, неприглядно, но в ее образе есть какая-то натуральная сила и красота. Так и "Бруски" - роман, обладающий массой стилистическим огрехов, но что они, в сравнении с той стихийной мощей народного языка, которым наполнен этот роман.
Однако Горький не успокоился и написал Серафимовичу открытое письмо, и тоже в "Литературной газете". Серафимович ответил своим открытым письмом и т. д.
Сегодня это может показаться бурей в стакане воды, но в 30-е годы это был вопрос жизни и смерти, причем, увы, не только литературной. С просьбой защитить себя Панферов был вынужден обратиться лично к товарищу Сталину. Они встречались в его кремлевском кабинете. Полное содержание их разговора нам неизвестно, но судьба Панферова в дальнейшем складывалась в общем-то успешно. На протяжении тридцати лет он руководил журналом "Октябрь", был секретарем Союза писателей, а его романы о Великой отечественной войне удостоились двух Сталинских премий. Но не "Бруски", которые переиздавались, однако высоких наград не получали.
Сегодня читать "Бруски" интересно как литературный факт 30-х годов. Причем факт не только общественно-политический, но и эстетический. Это роман действительно неровно, даже коряво написан, но в нем дышит дух того времени в гораздо большей степени, чем даже в "Тихом Доне" Михаила Шолохова. Это было время становления нового языка, время, когда литературным языком заговорили миллионы, прежде молчавших. И в какой-то степени именно Панферов стал выразителем этого тектонического языкового сдвига.
Потом все, разумеется, улеглось. Все глыбы и пласты разных геологических пород встали на свои места, и все в целом вернулось к пушкинской литературной норме. В конечном итоге победил Горький, именно к этой норме молодых советских писателей и призывавший и видевший в таких, как Панферов, порчу и опасность.
Но, возможно, и Максим Горький тоже ошибался...
"Весна должна была наступить в конце марта.
В конце розового марта утренние оловянные заморозки становятся нежными, как фиалки, а земля обильно дышит прозрачной испариной.
- Ну, слава те господи, земля отошла, - говорят в такие дни мужики.
И в эту годину жители Широкого Буерака ждали ее, весну. Они каждое утро поднимались с одной и той же мыслью, шли за околицу, щупали там пахоту и пристально всматривались в даль полей. Над полями висело серое, тупое и вязкое, как вата, небо. Временами оно разрывалось, тогда по нему начинали метаться непричесанные тучи, посыпая землю мелким, колючим дождем.
Так каждый день.
А март уже шел к концу.
Но сегодня много солнца.
- Сегодня зиме каюк-крышка, - говорит Николай Пырякин, бережно втискивая в кособокую корзину остатки теплопрелой мякины. От мякины пахнет мышами, кислятиной и черт знает чем, но Николаю кажется, это пахнет весной, и он бормочет: - Каюк-крышка. Каюк-крышка. - Других слов у него нет, но в этих словах для него самое главное: теперь ведь не надо думать ни о теплых сапогах, ни о дровах. Вот еще, дрова, шут бы их побрал! Таскай каждый день охапку в избу, а к вечеру все равно холодно. Живут же некоторые без дров. Заяц, например. Забьется под кустик, свернется в кулачок - и нет-то ему ничего… Да, Николай Пырякин иногда завидует зайцу. А что ж, у зайца сердце доброе, заяц никого не обижает. И у Николая сердце доброе. Николай тоже никого не обижает. Зайца все гоняют, да ведь и Николая не милуют. Но заяц, пожалуй, живет завидней".
"Она спала вольно, раскинувшись. Одеяло с нее сползло и лежало на полу, на коврике, будто кем-то небрежно брошенное для украшения. Из-под взбитой ночной сорочки выделялись обнаженные ноги. Они были в легком загаре, покрытые пушком, не тонкие - ледащие, а скорее полные, мускулистые и женственно красивые. Одно плечо тоже было обнажено… Да и вообще казалось - Стеша лежит нагая… лучи солнца, падая на нее, рассыпались по всей постели, и сквозь тонкую розовую сорочку резко обрисовывались очертания тела. А она спала, ничего не слыша, и спокойно дышала. Дышали ее груди, сильные, назревшие груди матери, дышали синие жилки на шее, на висках, под мягкими кудерьками, дышали руки с ямками на локтевых сгибах.
…Кирилл качнулся к ней. Ноздри у него раздулись, сильная шея выгнулась, а сам он - глыбистый и огромный - упал на колени, сминая небрежно сброшенное одеяло.
- Ты, Кирюха? - сквозь глубокий сон проговорила Стеша и, вялая, вскинула руки.
- Хочу тебя испить, - Кирилл припал губами к ее плечу и, словно воду из ручья, глотнул теплоту ее тела.
- Пей. Пей вволю, - сказала она так, будто дело шло о чем-то весьма существенном, без чего Кирилл не смог бы провести день…"