В свое время спектакль собирал аншлаги. Как позднее заметит исполнитель главной роли Альберт Филозов, ценность спектакля была том, что он не учил зрителей жить "правильно", а его Бэмс так и вообще задавался вопросом: виноват ли человек в том, что с ним происходит?
Роман Габриа идет другим путем. На сцене выстроена типовая советская квартира. Не уютная, но типовая. Здесь живут Бэмс со своей супругой и дочерью. Режиссер говорит, что пьеса Славкина для него - что-то вроде идеального оммажа Чехову - если бы герои классика перенеслись лет на восемьдесят вперед. Тонкая психологическая игра Васильева, контекст культуры первых советских молодежных бунтарей - стиляг - уходят на второй план, становясь "предлагаемыми обстоятельствами" для вечной трагической истории человеческих взаимоотношений.
В спектакле Романа Габриа атмосфера с самого начала кажется напряженной. Но не такой, как будто все самые интересные события еще впереди. А такой, будто основной накал страстей уже спал, и герои живут в бесконечном ожидании "встряхивания".
Если у Васильева постаревшие стиляги были заряжены энергией, иронией, то в прочтении Романа Габриа - налицо обессиленная усталость от круга повторяемых событий. Герои повзрослели и уже не приходят в восторг от фразы "А помнишь?", произнесенной старым другом... Люди "едят, пьют, носят свои пиджаки..." - и вдруг оказываются наедине со старыми обидами.
Главное качество актеров из спектакля Васильева - внутренняя интеллигентность советского человека, которую, правда, никак не повторить, даже режиссеру из Петербурга. В исполнении Стычкина Бэмс ностальгирует не столько по великой мечте, сколько по ощущению юношеского всемогущества - "я молод, я полон сил, смотрите на меня, все дороги мои открыты". В темперамент актера эта нота попадает идеально. Бэмс все такой же: словно большой обманутый ребенок, который не в силах отпустить старые обиды. От Стычкина ждешь - вот хотя бы здесь проявится привычная для его героя алчность, повадка трикстера, но здесь он выходит за рамки привычного амплуа и создает образ героя, которому прошлые обиды помешали стать властителем даже собственной жизни.
Увы, в новом спектакле почти никто не заигрывает с эпохой стиляг, - кажется, будто герои давно переросли время своей свободы, и на "десерт" им достались лишь почти светские разговоры о ныне неважном. Оттого и кажется, что молодость для героя Стычкина - время упущенных возможностей, но никак не время джаза. И словно именно поэтому он останавливает жену, показывающую "тот самый" номер со студенческого капустника, когда-то приведший в исступление Кузьмича. Актриса Елена Николаева превращает эту сцену в почти что акробатический этюд под бурные аплодисменты.
По-настоящему ценно, что пьеса Славкина даже спустя столько лет в прочтении современного режиссера Романа Габриа остается взрывной и острой историей про то, зачем нам отпускать старые обиды. И когда стена типовой советской гостиной раздвигается, обнажая спрятанную за ней комнату дочери Бэмса, Эллы, повторяющей, пускай и неосознанно "подвиги" своего отца, спектакль набирает ту трагическую мощь, которая была заявлена в начале.
Для финала режиссер приберег подлинную ее жемчужину - отношения отцов и детей. Разговоры Бэмса с Эллой о прошлом, о настоящем завершаются фразой: "Пап, так давай не будем есть друг друга, чтобы потом иметь возможность смотреть друг другу в глаза".