Мистические мотивы занимают важное место в художественном мире Лермонтова - к такому выводу приходят исследователи, обращающиеся к его незавершенной повести "Штосс", кругу общения и воспоминаниям современников. О мистике Лермонтова размышляли Владимир Соловьев и Дмитрий Мережковский, а Даниил Андреев в книге "Роза Мира" назвал поэта "мистиком по существу", и предположив, что его восприимчивость к иной реальности была врожденной особенностью. Из-за замкнутого характера Лермонтова судить о его внутреннем мире современники могли преимущественно по его произведениям и редким рассказам знакомых.
О "мистических" умениях Лермонтова вспоминал, например, офицер Андрей Чарыкин, встретивший писателя на Кавказе. Он описал вечер у барона Вревского в Ставрополе, когда поэт предложил гостям необычный эксперимент: раздал клочки бумаги, попросил записать буквы, обозначить их цифрами и сформулировать вопросы. Затем Лермонтов уходил в другую комнату и вскоре возвращался с ответами, которые, по словам Чарыкина, были настолько удачными, что изумляли всех присутствующих.
Сам поэт объяснял это таинственной связью между буквами и цифрами, ссылаясь на "высшую математику". При этом серьезность его слов плохо сочеталась с "коварной улыбкой", которую подмечал рассказчик. Вероятно, речь шла о математическом фокусе либо особом способе кодирования ответов. Подобные практики перекликаются с эзотерическими представлениями о сакральной природе чисел и букв - например, с традициями нумерологии или каббалы.
Среди дворянства, интеллигенции и офицерства во времена Лермонтова оставалось немало бывших масонов, поддерживавших интерес к мистике в светских кружках. Как пояснил Роман Нутрихин, несмотря на запрет рескриптом Александра I в августе 1822 года масонских лож, сам поэт не был масоном, но имел в окружении людей, связанных с масонской культурой.
Например, двоюродный дед Лермонтова - Александр Сталыпин, брат его бабушки Елизаветы Арсеньевой, - был масоном. В 1817 году он стал одним из основателей Ложи Златого Ключа к Добродетели в Симбирске. Примечательно, что в 1825 году десятилетний Лермонтов впервые приехал на Кавказские Воды именно вместе с этим дедом-масоном и другими членами семьи. Впоследствии фигуры, причастные к масонским традициям, неизменно присутствовали в жизни поэта на Северном Кавказе вплоть до дня его трагической смерти.
В 1837 году на Кавказе Лермонтов познакомился с врачом Николаем Майером, которого традиционно считают одним из прототипов доктора Вернера в "Герое нашего времени". По словам Романа Нутрихина, Майер оказался для поэта близким по духу собеседником в вопросах мистики и метафизики. Мемуарист Григорий Филипсон отмечал, что у Майера любовь к людям и Богу проявлялась "со значительным оттенком мистицизма, не имеющего, впрочем, ничего общего с его официальным вероисповеданием". При этом отец врача был масоном и активным участником тайных политических обществ в Европе в период с 1809 по 1825 год. Так получается, один из близких ставропольских друзей Лермонтова, увековеченный в "Герое нашего времени", сам был мистиком и сыном масона.
К масонскому движению начала XIX века имел отношение и князь Владимир Сергеевич Голицын, служивший на Кавказе и знакомый с Лермонтовым. Как следует из биографий, они поссорились незадолго до смерти поэта из-за светского пикника. Важным источником сведений о последних днях (и после гибели) Лермонтова стали воспоминания декабриста Николая Лорера, который также состоял в масонских ложах.
Мистика также присутствует в "Штосс" - произведении, над которым Лермонтов работал в завершающий период своей жизни. В повести реальность постепенно наполняется тревожными, фантастическими деталями. Литературоведы связывают ее замысел с впечатлениями от петербургской литературной среды, где он общался с семейством Виельгорских. По воспоминаниям Евдокии Ростопчиной, поэт читал отрывок из повести в кругу знакомых.
Дом Михаила Виельгорского, музыканта, придворного и масона (посвящен в 1810 году), был одним из центров литературной жизни Петербурга. Хозяин славился широким кругозором и интересом к философским и интеллектуальным течениям. В его салоне собирались видные деятели эпохи - Владимир Одоевский, Евдокия Ростопчина, и здесь бывал и Лермонтов во время своего последнего приезда в Петербург.
Считается, что именно этот круг общения повлиял на создание лермонтовской повести "Штосс". Ее первая строка - "У графа В... был музыкальный вечер…" - нередко воспринимается как отсылка к салону Виельгорского. Интерес к таинственному был типичен для участников этого круга: так, Одоевский в 1839 году опубликовал в "Отечественных записках" цикл о привидениях и оккультных науках, а Ростопчина нередко обращалась к фантастическим и магнетическим сюжетам.
После гибели Лермонтова на дуэли 15 июля 1841 года (по старому стилю) встал вопрос о его церковном погребении: в Российской империи к дуэлянтам относились неоднозначно, и отпевание могло быть под вопросом. По воспоминаниям декабриста Николая Лорера, священник сначала отказывался проводить поэта, но в итоге похороны прошли. Согласно другому свидетельству (со ссылкой на воспоминания Ивана Дроздова, приведенным в книге Екатерины Сосниной), добиться соблюдения христианского обряда помог князь Владимир Голицын.
Есть и любопытные свидетельства о том, что происходило у могилы Лермонтова позже. Николай Раевский (в передаче Веры Желиховской) рассказывал, что люди брали с могилы мелкие камни на память. Пятигорские ювелиры потом использовали их для вставок в украшения - браслеты, серьги, броши. Упоминаются также кольца: на одной стороне - Гордиев (или "Кафинский") узел, распространенный в масонстве и символизировавший нерасторжимые узы братства, на другой - камень с могилы поэта. Краевед подчеркивал символичность такой связи масонской эмблемы с оборвавшейся в Пятигорске жизнью Лермонтова.