Временно. До новых распоряжений...
Я уже высказывал свое мнение, что идея демонтажа памятника мне видится неправильной. Неправильной мне кажется также идея переноса его в сквер Веры и Надежды, где все памятные символы выполнены в аскетичном формате и рассчитаны на то, чтобы вызывать в посетителях грустное, а не боевое настроение, что вполне соответствует главной идее сквера - это дань жертвам, а не победителям.
Солженицын никогда не считал себя жертвой репрессий. Напротив, "благословлял" свою "тюрьму", которая сделала из него того, кем он стал, а иначе был бы обычным советским писателем-приспособленцем (это его, а не мои слова). И памятник на Корабельной набережной - это памятник вернувшемуся на родину писателю и публицисту, которого власть не сломила и который свою миссию, как он ее понимал, исполнил. Но не до конца, и потому его возвращение - это продолжение его пути.
О чем же скорбеть рядом с таким оптимистичным памятником в сквере скорби?
Но я не житель Владивостока, и не мне решать такие вещи. Это дело жителей великого города. Не нужен им Солженицын, значит, не нужен.
Другое дело, как это выяснить. Референдумы в таких случаях не показатели общественного мнения. Настоящее общественное мнение складывается не из механической победы условного большинства над условным меньшинством. Во-первых, большинство не всегда право, чему свидетельством бунты и погромы. Во-вторых, меньшинство - это тоже часть общественного мнения, и у него есть свои права.
Кто у нас был в большинстве и кто в меньшинстве в 1991 и 1993 годах? Два года прошло, а как изменилось это соотношение - помните?
Когда Солженицын возвращался в Россию в 1994 году, во всех городах его встречали если не с триумфом, то с несомненным сочувствием. Что было бы сегодня... Не знаю.
Все в России очень изменчиво. Все легко меняется. Вчера торжествовали демократы, сегодня неосталинисты. Кто будет завтра торжествовать, даже предположить трудно.
Но суть проблемы не в этом.
Не знаю, как у других, но у меня снос или перенос любого памятника не вызывает ничего, кроме неприятия.
Не говоря уже о его осквернении...
Памятники беззащитны перед насилием. Между тем они, как правило, ставятся людям не простым и при жизни очень влиятельным, будь то цари, полководцы, политики или "властители дум и чувств". При жизни эти люди могли бы дать серьезный отпор, от применения своей власти до использования своего слова. В каменном или бронзовом состоянии они на это не способны. Это их слабость, которой пользуются живые. В этом мне видится моральная несправедливость. И даже моральная нечистота. Пинать мертвых львов - дело неблагородное.
Что же касается именно Солженицына, то я все больше и больше убеждаюсь, насколько это неудобная фигура в истории нашей литературы и общественной мысли. Он большинству всегда неудобен. Вообще неудобство его личности - одна из основных ее черт.
Он был неудобен коммунистам, и они его выслали из страны.
Он был неудобен большинству советской писательской среды, и она на него шипела, голосовала против него на собраниях и т.д. В определенный момент он стал неудобен даже публиковавшему его "Новому миру" и лично его главреду Александру Твардовскому, который его всячески перед властью отстаивал, но и злился на его упрямство, на отсутствие в нем чувства коллективной солидарности.
После высылки за рубеж он оказался неудобен для западной демократии, для третьей волны русской эмиграции и для оставшихся в СССР либералов, которые считали его националистом и "аятоллой".
После возвращения на родину он оказался неудобен для Ельцина, потому что не принял его реформ, публично отказался от жалованного ему ордена Андрея Первозванного. Я видел этот весьма неудобный для власти момент в Театре на Таганке, где была премьера спектакля "Шарашка" в постановке Юрия Любимова. По окончании спектакля Солженицын вышел на сцену и заявил, что отказывается от ордена, потому что не согласен с тем, что сделала со страной новая власть.
Он был неудобен для телевидения, где вел свою передачу, в чем ему вскоре отказали. Дескать, рекламы под нее мало дают.
Сегодня он неудобен очнувшимся коммунистам и неосталинистам. Зато его удобно посмертно травить и при этом беззастенчиво лгать, что его кто-то там "поднимает на щит". Кто его сегодня поднимает? Какие такие медийные структуры? Это, может быть, и было лет тридцать тому назад, но сегодня-то...
Лгут и глаз не отводят.
Что же не так с Солженицыным, который почему-то всегда неудобен? А вообще удобство писателя, мыслителя - это правильная черта? Был удобен Пушкин для царя, Третьего отделения и даже для своих друзей-декабристов? Был удобен Достоевский и в "петрашевский" период, когда его чуть не казнили, и после каторги, когда пошел против либерального общественного мнения? Толстой был удобен для власти, для Церкви и даже для собственной семьи? Максим Горький для Николая II, Ленина и Сталина, которому вроде бы славословил? Да и Твардовский был удобен для ЦК КПСС, кандидатом в члены которого он состоял? Его журнал "Новый мир" был удобен для руководства СП СССР?
Вопросы риторические.
Так может, неудобство Солженицына - это правильная его черта? Вот и памятник его стал неудобен.
Не знают: что с ним делать?
Александр Солженицын