Новости

08.07.2005 02:00
Рубрика: Культура

Урок русского

В Нью-Йорке готовится к открытию художественная выставка "Россия!", приуроченная к 60-летию ООН

Это проникновенное понимание русской литературы в полной мере относится к русской культуре в целом. И каждый сколько-нибудь чуткий к искусству человек почувствует это, оказавшись в той части русского мира, что создан в Нью-Йорке в Музее Гуггенхайма на выставке "Россия!", где представлены уникальные образцы художественного творчества великой Евразийской державы.

Русская культура формировалась как оппозиция социальной (материальной) реальности - и как неотъемлемая, необходимейшая ее часть. Она преображала трагедию существования в метафизическую красоту, в пророческие откровения, - и одновременно искушала себя не просто магией реального мира, но потребностью сделать чудо частью повседневной, обыденной жизни. В конфликте культуры и цивилизации, духовного, душевного богатства и жизненного комфорта, позитивного благополучия до конца ХХ столетия в России побеждала культура. Вся наша история до начала XXI века по существу разворачивалась в стране, где читать было благороднее и интереснее, чем жить. Где слово, художественный образ и были существованием. Святость как преодоление скверны бытия, сопрягалась с пониманием его священности, ритуальности.

Высшая обособленность монашеской монастырской жизни была бы невозможна без служения в жизни мирской. Но и в мирском героизме ценилась не сила, но духовное служение. В романе Федора Достоевского "Братья Карамазовы" монастырский старец Зосима, которого многие почитали чуть ли не за святого, направляет младшего из братьев Алешу в мирскую жизнь, - не столько потому, что Алеша, по мнению старца, не сможет выдержать монастырского служения, сколько от понимания необходимости освещать русскую жизнь людьми, находящимися в самой гуще этой прекрасной и исполненной грехов реальности.

Стремление к надмирскому совершенству и счастливое бремя погруженности в мирскую жизнь испытывали все великие живописцы России: от Андрея Рублева и Даниила Черного до Казимира Малевича и Павла Филонова, от Дионисия до Павла Корина, от безвестных авторов деревенской иконы Святого Николы Зарайского в XIV веке до анонимных создателей деревянных скульптур Христа в веках XIX и XX.

Тайну Создания в России открывали по преимуществу не через эксперимент, а через откровения, не через практику, а через чудо, не через опыт, а через сверхусилие.

Перед тем как начинать работу над росписью монастыря или созданием иконостаса, бригада живописцев не только получала благословение от пастыря, не только слушала церковную службу, но принимала пост как перед Рождеством или перед Пасхой, - и завершала его лишь после окончания работ. Мирские человеческие страсти переплавлялись в акте творчества, который был обращен к небесам. С поразительной наглядностью открыл загадку русского творчества выдающийся кинорежиссер Андрей Тарковский в своем фильме "Андрей Рублев". В мистерии бытия, в конфликте и сплетении "низа" и "верха" человеческой жизни рождается искусство, требующее самоотречения, святости, - и благословляющее человеческое существование.

Такое мессианское отношение к творчеству (и к человеческому бытию!) в России сохранялось всегда - и тогда, когда творил Андрей Рублев, и тогда, когда на авансцену мировой культуры выступил русский авангард, явивший Кандинского, Малевича, Шагала и других великих художников, изменивших само представление о соотношении видимого и невидимого миров. Художник - всегда миссионер, который должен заглянуть сквозь предметный мир в тайну бытия.

В России искусство - существенная часть национальной судьбы, потому так важна потребность вписать национальную историю не только в контекст истории мировой, но и в надмирское измерение. Пожалуй, не в одной стране мира так непримиримо не спорили о смысле национального существования, о сути и значении России в самом замысле творения, о ее месте в мировой цивилизации.

Восточные славяне, в пору раннего и зрелого Средневековья необычайно близкие скандинавам, германцам и франкам, в Киеве, Пскове, Новгороде, Суздале, Владимире, Москве были вписаны в европейский мир и ощущали себя частью Европы. Разделенное в ХI веке христианство, наследие Западной и Восточной Римской Империи, Рим и Византия были еще взаимодополняющи, чем взаимоисключающи. Латинская (принятая в Западной Европе) и кирилло-мефодиевская (принятая на Востоке и Юге Европы) орфография воплощали единый опыт Европы античной: кириллица связывала с Древней Грецией, латиница - с дохристианским Римом. При этом Россия - Киевская, а затем Московская Русь - была открыта Азиатскому Востоку, степной культуре, степному укладу жизни, который стремился победить "славянский русский лес" и одновременно взаимодействовал с ним даже на уровне родственных связей. Влиятельные русские князья в XII-XIII веках (и позднее!) находили жен сначала в половецких степях, а затем в тюркской Золотой Орде, а многие представители знатных татарских родов в XV-XVII веках шли на службу Московскому царю, кладя начало известным аристократическим родам России. Конфликт "леса" и "степи" до XII-XIII веков внешний по отношению к русской славянской жизни, становится внутренним именно в тот период, когда Московская Русь освобождается от татаро-монгольского ига, которое принес Чингисхан и его потомки. В 1380 году объединенные русские войска во главе с Дмитрием Донским на Куликовом поле (неподалеку от нынешнего регионального центра Тулы) всего лишь в 150 километрах от Москвы разгромили войска татаро-монгольской Золотой Орды, а еще через сто лет Русь не только освободилась от своей почти трехсотлетней зависимости, но и начала расширяться на Восток, на юг и на Север огромного Евразийского континента.

Как некогда в V-IX веках новой эры тюркские, угро-финские, домонгольские племена перемещались через Русь в Западную и Центральную Европу и оседали там, - так славяне в середине 2-го тысячелетия уходили на Восток, обретая новое чувство пространства, времени, новое мироощущение.

Физическое безграничье, безразмерная протяженность вновь открывшегося мира требовали новых людей: предприимчивых, cклонных к авантюре, энергичных. Но одновременно его безбрежность оказалась способной поглощать, растворять любую энергию, провоцируя созерцательность, почти буддистскую готовность к любым переменам. Безграничье пространства даровало опасную возможность экстенсивного ведения хозяйства: если чего-то не хватало или не устраивало на одном месте, - просто переходили на другое, еще не используемое. Невероятная энергия первопроходцев, героев, воинов пронизывала новый мир, - но он оказался слишком огромным, покоряя его никто не мог забыть о конечности частной жизни перед лицом вечности. Новое чувство пространства обусловило иную бесконечность религиозной живописи, религиозной культуры в целом, которая до второй половины XVII века мощно выражала духовный опыт складывающейся нации. В бесконечности мира зримого разворачивалась бесконечность мира Божьего.

Иконопись, религиозная живопись XIV-XVII столетий выразила русское Возрождение, освобождение от Орды, формирование нового русского московского государства. Россия достаточно широко общалась с Возрожденческой Европой, - чего стоят, к примеру, творения итальянских зодчих в Московском Кремле или история сватовства Ивана IV Грозного к британской королеве Елизавете I (по другой версии - к ее племяннице), которая подарила России одну из лучших коллекций английского возрожденческого серебра, ныне хранящуюся в Музее Московского Кремля. Но художественно-философийский опыт Возрождения был преломлен в высочайшем напряжении и богатстве религиозного искусства - будь то живопись Андрея Рублева в начале XV века или фрески Дионисия в начале XVI-го. Большинство уверено, что Россия пропустила Возрождение, - но все-таки можно сказать, что она пережила его на свой манер: чуткий к мирскому, но благоговеющий перед духовным.

Москва стала наследницей Византии, провозгласила себя "Третьим Римом", - "а четвертому не бывать", - и идея величия нового царства оказалась созвучней величию мира, открывающемуся подданным русского государства. Почти трехсотлетняя зависим ость от Золотой Орды не cтолько замедлила развитие Руси, сколько изменила вектор этого развития, предопределила все дискуссии, которые ведут до сих пор и об особенностях российского пути развития, и о загадочной русской душе, и о потребности в сформулированной национальной идее, которая должна вобрать в себя всю непохожесть нашего Отечества на другие края и веси мира. Приверженцы западно-европейского пути развития ведут нескончаемую дискуссию со сторонниками русского избранничества. Она затихает на исторические мгновения, когда кажется, что найден компромисс и возможно примирение двух враждующих сторон, когда такие мыслители, как Николай Бердяев или Лев Гумилев, как бы отменяют первоначальную коллизию, стараясь убедить всех, что Россия - великая европейская и великая азиатская держава одновременно. Но мгновения эти редки и скоротечны.

Не надо думать, что до Петра I не предпринимались попытки привить европейский опыт на русскую почву. Они стали особенно заметны в пору правления Алексея Михайловича, отца будущего российского императора. Именно при Алексее Михайловиче в России утверждается светский портрет (парсуна), светские литературные сочинения, наконец, в 1693 году немецкая труппа с привлечением русских придворных при дворе московского царя разыгрывает знаменитое "Артаксерксово действо", взяв за основу известный библейский сюжет,- спектакль этот положил начало профессиональному театру в России. Не говорю уже о других - инженерных, научных, экономических интересах Алексея Михайловича и его ближних бояр, но не зря этого мудрого русского прозвали Тишайшим. Нужны были бешеная энергия Петра I, его необузданная политическая воля, чтобы развернуть Россию к преобразованиям европейского образца. И провести их жестоко и эффективно. Можно бесконечно долго говорить о том, что принесли реформы Петра I в Россию, скольких человеческих жизней стоило русскому народу приобщение к европейской цивилизации, европейскому опыту; можно бесконечно спорить о той цене, которую заплатил Петр I за величие российской короны. Но он сделал то, что сделал: и именно Санкт-Петербург стал символом новой России XVIII века - России, обращенной на Запад, открывающей для себя западные ценности от просветителей, как Екатерина II (Великая), до мальтийских, как Павел II, парадоксальным образом впитывая идеи Великой Французской революции через офицеров тех полков, что победили Наполеона и вошли в Париж.

Петр I уводил молодую знать из Москвы, которая символизировала связь с Востоком, азиатскую ритуальную оцепенелость, и тянул на Запад, заставляя собственной кровью ощутить живой нерв европейской истории, лично вписать в нее невероятные и захватывающие страницы.

Реальная предметность новой европейской жизни теснит религиозную символику - и символику языческую, дохристианскую, которая всегда жила в народном искусстве. Русская культура XVIII-XIX веков жадно осваивала пространство мировой истории и национальной жизни, опыт "пропущенных" художественных эпох использовали с невероятной энергией, но непременно примеряли на себя и испытывали потребностью российской действительности.

Начиная со второй половины XVIII века, русское искусство развивается параллельно с европейским, проходит те же этапы художественных исканий: от классицизма к романтизму и реализму и от реализма к натурализму и символизму и т.д. Но из-за скорости освоения "пропущенных" во времени ренессансных стилей они будут неожиданно проявляться в русском искусстве XVIII-XIX веков более внятно, чем в художественной практике западноевропейских мастеров.

Изначально важная для российской жизни оппозиция "Восток-Запад" в новое время, в XVIII-XIX столетии, приобрела еще одно измерение в социально-политическом сознании русского общества: просвещенные, пользующиеся определенными свободами "верхи", русская аристократия, а во второй половине XIX столетия и буржуазия - и забитый крепостным рабством народ, который жил словно в ином, чуть ли не допетровском историческом времени. Именно сторонники русского избранничества, в XIX столетии их назвали славянофилами, культивировали это противостояние, подчеркивая конфликт между "природной", народной культурой, религиозно-этическими представлениями и чуждой России культурой европейской.

Гений великого поэта Александра Пушкина, создателя новой и новейшей русской литературы, русского языка - и великого европейца, никогда, впрочем, не покидавшего пределы Российской империи, даже не подозревал, что это противоречие существует.

И тем не менее идея "Третьего пути" особой неевропейской судьбы России по сей день искушает моих соотечественников. Они не случайно часто повторяют строки Федора Тютчева:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить,

У ней особенная стать,

В Россию можно только верить...

Россия, вобравшая в себя множество западных и восточных народов, их культуры и верования, оказалась тем пространством, где народное творчество питало искусство русских гениев в литературе, музыке, живописи.

Простонародная русская жизнь становится предметом изучения и поклонения русских живописцев XIX века. Маленький человек - от крестьянина до обедневшего дворянина оказывается не только объектом внимания и сострадания, но и неким хранителем высоких нравственных ценностей общества, в котором смешались эпохи и социально-экономические системы. Россия второй половины XIX столетия живет при феодализме и капитализме одновременно, патриархальность быта и сознания уживается с агрессивным и жестким накопительством, европейские буржуазные индивидуалистические ценности с восточной покорностью судьбе и безразличием к вещному миру. Все сдвинулось, пришло в движение, нет ничего устойчивого и надежного. Именно поэтому с такой страстью русская культура этого времени пытается найти опору в нравственном мире "маленького человека".

За реалистическим портретом нередко просвечивает иконописный лик, как в романах Федора Достоевского, за жанровой картиной - вроде репинских "Бурлаков" - Евангельская притча.

Даже в середине XIX века, когда для ряда влиятельнейших русских художественных критиков и эстетических судей жизнеподобие, верность жизни являются первейшим критерием качества искусства, художниками подспудно движет не только верность натуре, но и настоятельная потребность прикоснуться к тайне мироздания.

Великий реалистический роман XIX столетия - Гоголь, Гончаров, Тургенев, Достоевский, Толстой, - выразивший неповторимое уникальное существо русской национальной жизни и одновременно ее всемерность и всемирность, - предопределил некий важнейший художественный ген русской культуры, который содержал в себе не только жизнеподобие, но и глубинный архетипный символизм, извлеченный из недр коллективного и индивидуального бессознательного. И авторское учительство, доходившее до мессианства. Каких бы религиозных, этических принципов ни придерживались гении русской литературы, к какому самоограничению ни стремились, они никогда не были кроткими копиистами натуры и чужой мудрости. Их дерзость предопределила особую энергию всей художественной среды - композиторов, деятелей театра, живописцев и ваятелей.

К концу XIX столетия распались причинно-следственные связи, еще недавно прочно удерживающие бытие в гармони. Позитивистская картина мира рухнула и погребла под собой ясность миропонимания. Вдруг оказалось, что "после" вовсе не означает "поэтому".

Русские живописцы оказались в самом центре театральной революции, начатой Константином Станиславским и Владимиром Немировичем-Данченко. Основателей Московского Художественного театра увлекало не изучение предметной реальности, их искушало познание "жизни человеческого духа", того, что скрывается за внешним обличьем людей и явлений.

Волновало не простое удвоение реальности - искушало познание высшего смысла, скрывающегося за оболочкой предметов и явлений, за обличьем людей. В этом контексте русский роман менее всего был бытописанием, он искал других открытий и откровений. "Фантастический реализм" даровали миру русские писатели века XIX, а не латиноамериканские мастера века XX. Проза Гоголя, Достоевского, Толстого, живопись Врубеля, музыка Чайковского, Скрябина и Глазунова немыслимы вне диалога с небесами, который делает любое жизнеподобие эфемерным. И для художников постижение зримого мира лишь шаг в познании мира незримого.

И русские художники конца XIX века, как их европейские собратья, стремясь максимально приблизиться к бытовой реальности, вырвались за ее пределы.

Мир вещей оказался угрожающе ненадежным. Его зыбкость, эфемерность ошеломила не только художников, но и ученых-естественников, обнаруживших, что классическая физика, как и Евклидова геометрия лишь одна из глав в безграничной книге познания. Политики верили в незыблемую силу неопозитивистского прогресса вплоть до Первой мировой войны - тогда и они ощутили катастрофу наступления новой эпохи, вовсе не похожей на предшествующие столетия.

Общий кризис ренессанской традиции, кризис гуманизма на рубеже XIX и XX веков заставил обращаться к доренессансным, а то и дохристианским традициям. Истоки абстрактного искусства Кандинского или супрематизма Малевича не случайно ищут в иконописи, народном лубке и в эмблематике торговых вывесок (которые сродни лубку). Как некогда философский камень, ищут проформы всего сущего, которые помогут улучшить бытие.

Русский авангард 1900-1920 годов не просто преодолевает ренессансную живописную традицию - ...он по-своему продолжает ее, пытаясь сделать явной тайную магию чисел и геометрических фигур, которая волновала и Джотто, и Леонардо, и Рублева, и Дионисия.

Только в "эпоху канунов", канунов великих, всемирно-исторических потрясений, которые принесли Первая мировая война и череда революций, ею спровоцированных, нужно иное, чем в предшествующие эпохи осмысление космоса, нужны сверхусилия, чтобы упорядочить хаос бытия. Искусство авангарда не торопит грядущую катастрофу, не фиксирует ее, но пытается ее творчески преодолеть - и в годы, ей предшествующие, на рубеже ХIХ- ХХ веков, и в эпоху кровавой бойни 1914-1922 гг., и в первое послереволюционное и послевоенное время искусство пытается не только выразить "музыку революции", но и стать революцией как таковой. В русской литературе, театре, музыке, живописи, архитектуре 10-20-х годов ХХ века именно революция определила пафос и трагедию, жизнеутверждающий оптимизм и вопль ужаса перед непоправимым шагом в бездну "большого террора".

"Великая утопия", революционная энергия, породившая "Великую утопию" о царстве справедливости для страждущих рождала великие символы, великие метафоры земного рая, которые как бы преодолевали реальную боль и кровь. Искусство взяло на себя ответственность за будущий социализм, творя его на сцене и на холсте в звуках и красках. И энергия этого искусства заворожила и всю Россию, и весь мир.

"Великая утопия", освящающая художественное творчество, пыталась преодолеть трагическое несовершенство реального мира, замученную, разоренную страну, "Россию во мгле" (слова Герберта Уэллса), которую освещало не столько реальное электричество, сколько богоборческая энергия новых революционных пророков - в жизнеустройстве и в искусстве. Человеческое бытие, бытие огромной страны подгоняли под идеи - политические и художественные. И если она не укладывалась в них, то в жертву приносили "живую жизнь" (Федор Достоевский). Мечты о мировой революции поглотили оппозицию "Запад-Восток". Утопия дерзнула поглотить реальность.

В 20-е годы искреннее желание превратить сказку в быль увлекало многих деятелей культуры. В 30-40-е годы сказка обернулась кровавой сталинской реальностью. Только во время Второй мировой войны, для России - Великой Отечественной, все мифологемы отступили перед жестокой необходимостью спасти народ, спасти страну, сохраниться для будущего.

"Великая утопия" питала творчество советских мастеров даже тогда, когда миф о свободе творчества в революционной России разбился о непреодолимую стену железобетонных большевистских догм в 30-е годы ХХ века, даже когда сталинская советская власть, выстроив жестокую систему подчинения художника государству, пыталась управлять не только людьми, но и тайнописью искусства как таковой.

"Социалистический реализм" был государственной большевистской доктриной, которая предписывала облагородить "имперский разбой", заставляла поверить в несуществующую реальность. Эта государственная эстетика требовала беспричинного оптимизма и жизнеутверждающего пафоса, безупречных героев, способных жертвовать личным во имя общего, и непременной уверенности в том, что единственно верное учение Ленина и Сталина ведет народы Советского Союза к обязательному счастью. И как бы в последнюю четверть века ни иронизировали по поводу этого имперско-сталинского стиля, нельзя не признать, что в большевистской советской сказке, этом утопическом реализме, тоже живет вечная мечта о лучшей жизни и прекрасном идеальном человеке.

Впрочем, об этом утопическом обаянии социалистического реализма легко рассуждать сегодня, когда нет Советского Союза, когда забыли о руководящей роли Коммунистической партии и когда социалистический реализм перестал быть идеологической удавкой на горле и на сердце каждого, кто пытался сказать слово суровой правды о советском житье-бытье.

Возможность расширить пространство правды в искусстве в середине ХХ века, после смерти Сталина, в пору так называемой хрущевской оттепели, особенно после закрытого доклада Никиты Хрущева на ХХ съезде Коммунистической партии Советского Союза, где впервые было сказано о трагедии, которую принесло сталинское правление, нередко приводила к тому, что перед словом правды отступало высокое искусство. Горькая правда - по силе воздействия - сама по себе становилась искусством. Утопический реализм вытеснялся суровым реализмом действительности, хотя с утопией расставались долго и мучительно.

Известному поэту ХIХ века Николаю Некрасову, который написал хрестоматийные строки: "Поэтом можешь ты не быть, но Гражданином быть обязан", вторил известный поэт второй половины ХХ века Евгений Евтушенко: "Поэт в России больше, чем поэт..."

Идеал учительства, гражданского неповиновения, художественного диссидентства разъедал советскую официальную культуру. Могли спорить о художественных достоинствах прозы Александра Солженицына, но никто из порядочных людей не сомневался в его мужестве, с которым он противостоял советскому режиму.

Свобода творчества во второй половине ХХ столетия в Советском Союзе стала своего рода скрижалью веры и для тех, кто раздвигал границы дозволенного в рамках официального советского искусства, и для тех, кто уходил в подполье на родине или уезжал на Запад.

За право свободного творчества жертвовали многим - благополучием, безопасностью, физической свободой наконец. Как и во все времена в России настоящий художник платил за возможность заниматься искусством непомерную цену, но, как правило, искушала не возможность личной святости, но боль за судьбу страны.

В России судьба художника и судьба народа переплетены накрепко - даже если народ не принимает и не понимает творца. А художником всегда движет боль и сострадание за невоплощенность российской судьбы.

В последние двадцать лет - в пору "перестройки", которую осуществлял Михаил Горбачев, в новой России - в эпоху Бориса Ельцина и в нынешнюю пору президентства Владимира Путина российская художественная жизнь становится частью общемирового культурного процесса. Сегодня русского живописца или ваятеля можно встретить в Берлине, Праге, Нью-Йорке или в Париже - не для всех из них свобода стала счастьем. Они переживают трагедию свободы, когда вместо диалога с земной властью нужно вести диспут с небесами.

Нет больше борьбы стилей и направлений. Всему есть место, и для всего есть рынок. Талант сам определяет смысл творчества, по мысли великого русского поэта XIX века Александра Грибоедова, сам устанавливает правила, по которым его можно судить. А таланты, как известно, не ходят стаями. И только через трагедию одиночества приобщаются к подлинным откровениям.

Они остаются русскими художниками до тех пор, пока ощущают Россию как судьбу. Только тогда они имеют право на то, чтобы быть ее пророками.

....Знаменитый супрематистский цикл работ 1913-1915 годов Казимир Малевич увенчал своим гениальным "Черным квадратом", который стал своего рода итогом серии работ под общим названием "Победа над Солнцем". Россия погружалась во мглу, которую несли войны и революции. Но "Черный квадрат" вовсе не монохромен. Под черным цветом живут разные цвета, и прежде всего красный - символ Солнца и Жизни. И сам Малевич верил в то, что его "Черный квадрат" это не просто холст, но одушевленное творение, судьба которого зависит от хода российской истории, от российского бытия. И ему верилось, что наступит момент, когда черный цвет растворится во времени и наступит торжество Солнца.

Если бы знать...

Подписка на первое полугодие 2017 года
Спроси на своем избирательном участке