Новости

20.12.2007 03:00
Рубрика: Культура

Наследный директор

Династическое владение Эрмитажем осуществляла семья Романовых. Династическое директорство, придя на смену своему отцу, воплощает Михаил Пиотровский. Наследная традиция жива. Пожалуй, это правильно. Случайные руки собранию мировых сокровищ противопоказаны

От Бориса - к Михаилу

- Ваш отец, Борис Борисович Пиотровский, возглавлял Эрмитаж в эпоху, мало оборудованную для преобразований, в том числе и в музейном деле. Тем не менее ему многое удалось. Самое главное - он прорубил Эрмитажу окно в Европу, ввел его в мировое культурное пространство. Вы приняли музей в 92-м году - прямо скажем, не в лучшее время. Вам с чем тогда пришлось столкнуться?

- Я принял Эрмитаж в нормальном состоянии. Каких-то особенных потрясений музей не испытывал. Огорчали две вещи. Во-первых, в течение нескольких лет Эрмитаж практически не финансировался, его фасад, интерьеры сильно обветшали, все требовало ремонта. А во-вторых, в музее была абсолютно негодная психологическая атмосфера.

- Обычная нервозность, связанная со сменой руководства? Возникшие на этой почве группировки, внутренние междоусобицы?

- Нет, другое. Точнее, это, но на почве политики. Улица с ее настроениями вошла в музей. И люди, вместо того чтобы заниматься музейными делами, постоянно выясняли, кто из них за кого, куда идет страна, кто виноват и что делать. Все перессорились через политику.

- Коллектив был настолько политизирован?

- Сверх всякой меры. Происходило то же самое, что и в 20-е годы. Все те же разговоры: "Я должен занять эту должность, потому что я больше соответствую политическому моменту". - "Это ты соответствуешь?! Помолчал бы. Чем ты занимался до 91-го года?!" Политика в ее уличном обличье, врываясь в музей со служебного входа, открывала людям возможность излить собственные обиды, на ком-то выместить свои неудачи, избыть застарелые комплексы. Это создавало очень много внутренних напряжений, что совершенно неприемлемо в национальном музее, где самое важное - стабильность, неколебимость традиций.

- Музейным работникам в принципе противопоказана вовлеченность в политику?

- Не в политику, а в уличную политическую борьбу. Потому что это может оказаться губительным для музея. Его служителям необходим здоровый консерватизм. А в политику мы так или иначе все равно вовлечены. Я имею в виду культурную политику, на которую в какой-то мере мы обязаны влиять. Но, когда надо, директору Эрмитажа следует держать дистанцию от политики, не позволять ей оказывать разрушительное влияние на традиции музея, входить вразрез с интересами культуры.

"Я должен быть достоин памяти своего отца"

- Вы себя считаете успешным человеком?

- Считаю. Когда-то давно меня спросили, чего бы я хотел достичь в жизни. Я сказал, что хотел бы стать хорошим арабистом. Я стал хорошим арабистом. Второе, что я ответил: "Я должен быть достоин памяти своего отца". Думаю, с этим тоже все в порядке. Мне кажется, он одобряет мою работу.

- Что для вас успех?

- Успех - это внутренняя удовлетворенность сделанным тобой, которую разделяет часть людей, чье мнение для тебя важно.

- А что такое сегодня успешный музей?

- Я думаю, что успешный музей - это музей, который сохраняет свои традиции, преемственность, репутацию. Вот репутацию Эрмитажа, одного из крупнейших музеев мира, нужно отстаивать всегда. Успех музея определяется вниманием публики к нему. Количеством и качеством осуществляемых проектов. Новыми экспозициями, новыми публикациями, новыми экспедициями. Мы иногда делаем вещи, которые, может, не сразу оценят, но мы должны их делать, если уверены, что это необходимо.

Ответственное хранение

- Каково ощущать себя главным хранителем бесценного? К этому можно привыкнуть?

- К Эрмитажу привыкнуть нельзя. Здесь внутреннее волнение охватывает каждого. Но когда ты еще и отвечаешь за это хозяйство, когда у тебя подле кровати два телефона, по которым в любой момент могут позвонить с сообщением, что случился пожар или наводнение... Не дай бог, конечно, но к подобным происшествиям надо всегда быть готовым, привыкать к ним нельзя. Когда у меня назревают всякие неприятности и жена начинает переживать по поводу их, я говорю: "Ну что ж, это входит в мою должностную инструкцию".

- Когда летом 2006 года пресса разразилась мировой сенсацией - из Эрмитажа пропало более двухсот предметов искусства! - что вы испытали? Это был шок?

- Нет, шока не было. Потому что пропажу обнаружили мы сами.

- Были колебания: объявлять - не объявлять?

- Колебания были. Ведь в принципе можно было и не объявлять. Или объявить, но не так громко. Аналогичные кражи случались и за границей, причем в крупных музеях, но там особого шума не поднимали. Были они и в наших музеях. Но, во-первых, я считаю, что честность - лучшая политика: все наши проблемы и трудности мы всегда выносим на публику и, если что, сразу собираем пресс-конференцию.

Во-вторых, в этой краже было много загадочного и непонятного. Как мог человек выносить вещи, хранение которых ему доверено? Вынести один за другим более двухсот предметов - это ж какие нервы надо иметь! И мыслимо ли, чтобы при этом и у нас, в музее, никто ничего не заподозрил, и в антикварном мире ни одна душа не ведала, что поступает товар, украденный из Эрмитажа? Было ощущение, что все не так просто, что идет незримое состязание во времени: кто скорее объявит? Мы объявили первыми. И прежде чем объявить, подготовили необходимые материалы, чтобы все должностные лица, которым мы обязаны докладывать, узнали об этом не от милиции, не из прессы, а от нас.

- Вы проинформировали руководство страны? Или только руководство министерства культуры?

- Мы проинформировали всех, кого следует информировать в таких случаях. В пятницу я отвез документы в Москву и обеспечил их доставление адресатам, а в понедельник утром позвонил в милицию. И тут же собрал пресс-конференцию.

- А поток публикаций, хлынувший на следующий день и не иссякавший недели три, вас не шокировал?

- Да, тут было, пожалуй, от чего испытать шок. Некоторые издания из номера в номер печатали статьи, полные недоброжелательности, а подчас и злорадства. С недвусмысленным пафосом: дескать, если государственные музеи не в состоянии обеспечить сохранность культурных ценностей, являющихся национальным достоянием, то надо создавать частные музеи, они лучше справятся с этой задачей. Где-то такая мысль звучала открыто, где-то - слегка закамуфлированно, но пафос был такой. Так что тут не все просто. Я и тогда говорил, и сейчас готов повторить: вижу в случившемся нечто похожее на попытку рейдерства. У нас в государственной собственности не так уж много осталось имущества. А тут - непочатый край, большой простор для приватизации.

- После того, что случилось, вам удалось улучшить условия для хранения эрмитажной коллекции?

- Мы продолжаем делать то, что делали и раньше, но нам удалось сконцентрировать усилия. В новом фондохранилище завершается строительство второй очереди. Теперь наконец-то все поняли, как это важно - запасник. Мне думается, после этой истории удалось поднять интерес государства к состоянию не только Эрмитажа, но и всех наших музеев.

Рембрандт под настроение

- У вас в Эрмитаже есть любимые залы, куда вы приходите не по служебной надобности, а по душевному влечению?

- Вообще-то я больше хожу в любимые залы в чужих музеях. В Эрмитаже это почти невозможно, здесь директорским оком всегда замечаешь какие-то не имеющие отношения к искусству вещи.

- Но иногда возникает потребность прийти в какой-то зал?

- Всякий раз это бывают разные залы.

- Под настроение?

- Ну, наверное.

- Какие это залы, не скажете?

- Не скажу. То же и с художниками. Есть несколько любимых, но, кто именно, я никогда не говорю. Я - директор государственного музея, входящего в мировую тройку. И мои собственные эстетические пристрастия никому не должны быть особенно интересны.

- Вам приходилось водить по Эрмитажу королевских особ, президентов. Какое впечатление они оставили о себе?

- Я, например, убедился, что американские президенты вовсе не столь ограниченные люди, как их обычно аттестуют американцы. И Клинтон, и Буш, они оба готовились к Эрмитажу, это было заметно. Они искренне восхищались, увлекались. Клинтон даже застрял в одном из залов, и его охранники шептали мне на ухо: мол, давайте заканчивать, президенту пора уже уходить. Я отвечал: "Прошу прощения, господа, он - ваш президент, а не мой".

"Эрмитаж - это бренд"

- Кому подчиняется Эрмитаж?

- Эрмитаж подчиняется федеральной власти, это федеральное учреждение. По указу президента Эрмитаж находится под покровительством главы государства. По указу президента Эрмитаж имеет отдельную строку в государственном бюджете, которую каждый год приходится отстаивать, потому что она вызывает раздражение у многих наших коллег. А организационно мы подчинены Федеральному агентству по культуре и кинематографии.

- Эрмитаж научился зарабатывать деньги?

- Мы сумели доказать, что умеем это делать. Одновременно мы научились понимать, на чем не должны зарабатывать.

- На чем же?

- Ну, например, нельзя, чтобы кто-либо снял наше помещение и устроил в нем свой праздник - скажем, справил день рождения в Зимнем дворце.

- Отчего же? Другие музеи сдают свои залы под всякие презентации и вечеринки.

- Эрмитажу с его статусом и традициями нельзя делать многое из того, что позволено другим музеям. Я отвечаю за Эрмитаж. И говорю: в нашем музее этого нет. Да, у нас бывает много мероприятий: ежегодные гала-приемы, благотворительные акции... Но все это наши мероприятия, связанные с эрмитажными событиями. Кроме того, нельзя требовать плату за то, что кто-то выставляется в Эрмитаже. Я также считаю, что государство в лице Эрмитажа не вправе продавать вещи из музейных коллекций.

- Американцы продают.

- Американцы из вашингтонской Национальной галереи никогда ничего не продадут. Остальные считают такое возможным. Но к этому я отношусь негативно. Я, как директор, не вправе сказать: "Эти картины настолько плохи, настолько не достойны Эрмитажа, что их нужно продать". Все, что попало в музей, должно оставаться в нем и быть передано следующим поколениям. Мы можем варьировать нашу выставочную политику, можем решить: это сегодня выставляем, а это не выставляем. Но у нас нет морального права от чего-то отказаться. В свое время Николай I продавал картины из Эрмитажа. В результате до сих пор надо что-то возвращать, выкупать обратно. Хорошо хоть, что продавалось премущественно в пределах России и теперь к нам вернулось. А вслед за императором и советское правительство продавало эрмитажную коллекцию в большом количестве. Результат значительно более печальный.

- Безоглядно увлекаться бизнесом, зарабатывать деньги в ущерб культуре музей, по-вашему, не должен. А символика Эрмитажа на бутылках итальянского вина и кока-колы - это нормально?

- Нормально. Итальянское вино выпускает сам Эрмитаж по согласованию с итальянской же фирмой. И мы используем его для наших приемов. У нас есть и конфеты "Эрмитаж", выпускаются и книги, и шоколадки с правилами поведения в Эрмитаже, установленными Екатериной. Все это вкупе - одна из составляющих нашего маркетинга. Что же касается кока-колы... Да, мы разрешаем использовать изображение Эрмитажа на ее бутылках. Считаем, что об Эрмитаже надо напоминать всеми способами. Эрмитаж - это бренд. И мы обязаны заниматься его продвижением. Между прочим, "Кока-кола" была первой и в какую-то пору единственной компанией, которая пришла и спросила: что мы можем для вас сделать? А сегодня деньги от продажи той самой серии бутылок, где на этикетке - Эрмитаж, идут на поддержку многих наших проектов.

- В какой мере директор Эрмитажа должен быть бизнесменом, менеджером?

- Ровно в той, какая позволяет ему грамотно вести музейное хозяйство. Полагаю, что управленцем ему надлежит быть примерно на треть, не больше. Прежде всего он должен быть ученым. Это европейская традиция. Я не смогу руководить Эрмитажем, если перестану читать лекции, писать статьи, издавать книги. Директор музея обязан активно жить в сфере искусства. Чтобы иметь критерии и принимать решения не путем меркантильного расчета, хотя и это не лишне, а сообразуясь с культурной повесткой дня, мировой и российской.

- Научный багаж помогает вам быть эффективным менеджером или, напротив, сковывает в принятии решений, нагружает сомнениями, заставляет рефлексировать?

- Очень помогает. Делает многомерным все, чем я занимаюсь на директорском посту. И потом, у меня ведь довольно большой археологический опыт. Археология - это та дисциплина, которая в советское время сочетала менеджмент, поиск денег, науку и хитрую финансовую отчетность. Так вот, с моим археологическим опытом мне легче вживаться в рынок, который при всем при том должен все-таки регулироваться. Чем? Да, наверное, совестью.

Ничего личного

- У вас есть личная коллекция произведений искусства?

- Нет. Я считаю, что директору музея не следует этим занимться. Может возникнуть конфликт интересов.

- В чем именно конфликт?

- Ну не в том, разумеется, что директор что-нибудь украдет. Просто он может купить картину себе, а не музею - вот в чем конфликт. Хотя, например, бывший директор Лувра Пьер Розенберг - знаменитый коллекционер. Никаких общемировых регламентаций на сей счет не существует.

- Что вы можете простить человеку, а чего не прощаете?

- Не могу простить черной зависти, которая приводит к определенным поступкам. Не могу, наверное, простить предательства. Все остальное способен простить. Многих людей, которые сделали нечто, на мой взгляд, недостойное, я почти простил. Но ничего не забыл. И не потому, что я такой злопамятный. Просто память хорошая.

Досье "РГ"

Планета по имени "Пиотровский"

Пиотровские - русский дворянский род с польскими корнями. Отец Михаила Пиотровского, Борис Борисович, - всемирно известный археолог, автор сенсационных раскопок древней урартской крепости Тейшебаини около Еревана. Он всю свою жизнь проработал в Эрмитаже и был его директором в течение 26 лет. Через несколько месяцев после смерти отца Михаил Пиотровский, тоже ученый-археолог, был приглашен в Эрмитаж заместителем директора по науке, а через некоторое время занял директорский пост. В 1997 году в честь отца и сына Пиотровских Международный астрономический союз присвоил одной из открытых малых планет имя "Пиотровский".

Культура Арт Музеи и памятники