Новости

21.03.2008 02:30
Рубрика: Общество

Василий Розанов на римской Пасхе

Пасху 1901 года Василий Розанов встретил в Риме (речь о западнохристианской Пасхе, которая в 2008 году приходится на 23 марта). Случай этот - не частный, даже не сугубо литературный, а важный общественный.

В "Итальянских впечатлениях" В.В. Розанова ярко проявилась абсолютная внутренняя свобода автора и поразительная писательская честность, когда правда жизни важнее любой самой драгоценной идеи.

Василий Розанов, написавший, что "кроме русских, единственно и исключительно русских, мне вообще никто не нужен, не мил и не интересен", нужды в загранице, похоже, не испытывал вообще. Даже путешествие по входившей в состав Российской империи Прибалтике для 43-летнего писателя стало экзотикой: "Нужно заметить, Бог так устраивал мою жизнь, что я не только не выезжал из любимого отечества, но никогда и не подъезжал близко к его границам". Тут нет ксенофобии, но нет и досады. Есть смирение перед высшей волей, но все же с оттенком удовлетворения.

Истоки подобного чувства - в распространенном (по сей день) убеждении: за рубежом настоящих, глубинных проблем нет. Эта уверенность и сформировала особый жанр русского путешествия, развивавшийся как роман испытания, как аллегория. Судьба заграницы - быть метафорой России, и путевые заметки эмоцию явно предпочитают информации. Русский путешественник видит то, что хочет видеть, а перед его умственным взором одна страна - родина. Как правило, ему чужд космополитический рационализм Монтеня: "Я не нахожу мой родной воздух самым живительным на всем свете". Когда Петр Великий "в Европу прорубил окно", наибольший интерес как раз окно и вызвало. Были бы стекла не биты, а что за ними, во-первых, неважно, а во-вторых, заранее известно. Сумел же Маяковский главное впечатление об Америке ("Я б Америку закрыл, слегка почистил, а потом опять открыл - вторично") выразить за три недели до прибытия в США. И из всех вопросов внешних сношений по-настоящему волнует тот, что пародийно задан Венедиктом Ерофеевым: "Где больше ценят русского человека, по ту или по эту сторону Пиренеев?"

Обычно путешественник возвращался с тем, с чем и уезжал: с противопоставлением западного материализма и русской духовности. Отдал дань этому, хоть и с иронией, Розанов: "Хороши делают чемоданы англичане, а у нас хороши народные пословицы". Примечательно, что, разделяя отвращение Константина Леонтьева к "среднему европейцу", Розанов невольно помещает этот тип в декорации роман ского мира: "Ездят повеселиться в Монако, отдохнуть на Ривьере, покупают картинки "под Рафаэля". А средоточием европейской культуры для него, как и для многих деятелей российского "серебряного века", была завершившая греко-римский путь Италия. Италии и предстояло рассчитываться за весь западный мир.

И прежде всего - за свою религию, ибо: "Чем была бы Европа без католицизма?" Самому потрогать Ватикан, так же, как он плотоядно трогал историю пальцами страстного нумизмата, - вот зачем Василий Розанов впервые в 45 лет все-таки отправился по-настоящему за границу.

Как и положено русскому путешественнику, он повез с собой Россию, рассыпая по пути ее крохи с назойливой щедростью: Салерно - "как наш Брянск" (а речь только о размерах), собор - "современник нашему Ярославу Мудрому" (а речь только о сроках), к месту и не к месту вспоминая Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского. Однако даже сейчас книгой можно пользоваться как путеводителем - столько в ней метких и остроумных замечаний о народе и об искусстве.

Гимназический учитель, Розанов преподавал читателю Италию, попутно учась сам. Выразительно сказано о Рафаэле: "Робинзон, свободно распоряжающийся на неизвестном острове!" О древнеримском миросозерцании: "Какое прекрасное начало религии у римлян: самая ранняя богиня - домашнего очага. Мы, христиане, решительно не знаем, к чему приткнуть свой домашний очаг". По поводу статуи Марка Аврелия: "Конь, движущийся в мраморе или бронзе, всегда живее человека, на нем сидящего, и похож на туза, который бьет семерку". Отчего в современной культуре нет красивых лиц: "Да потому, что душа залила тело".

Другое дело, что никакой общей искусствоведческой либо культурфилософской концепции у Розанова нет. Противоречивейший из русских писателей, опровергающий себя в пределах одной страницы, он таков и в "Итальянских впечатлениях". По любой затронутой проблеме легко набрать столько же "за", сколько "против". Правда, здесь (что для него редкость) Розанов попытался исходить из сверхзадачи - противопоставить католицизму православие с запланированным результатом - и оказался побежден своей собственной живой мыслью и чужой живой жизнью. Можно сказать и по-другому: Италия победила идеологию.

Слишком интеллектуально и эмоционально честен был Розанов, чтобы не прийти в искренний, истовый восторг от увиденного. Он квинтэссенция русского человека, оттого помянутое русское "духовное превосходство" проявляется даже на пике восхищения Италией. Увлекательно следить за этими оговорками, словно случайными, но на деле (по Фрейду) именно корневыми.

Так, он поражен подвижностью итальянцев - транспорта, походки, мимики: "Я не видал апатичного, застывшего, тупого во взгляде лица, каких так много у нас на севере". И обобщающий образ: "У нас, в России, вся жизнь точно часовая стрелка; здесь, в Италии, - все точно секундная стрелка. Она, конечно, без важности..." В этом вводном слове "конечно" - вся суть розановского взгляда на иной мир: в осознанных и продуманных выводах звучит почтительное признание чужого, но из глубин души рвется свое.

Розанов борется. Сам с собой, разумеется. С собственной презумпцией. Ничего не выходит с идеей Италии как мертвой музейной пустыни. Впечатления - не по кускам, а в целом - единый торжествующий вопль: "Необыкновенный гений, необыкновенная изобретательность, необыкновенная подвижность". Видно, что более всего поразило Розанова: на все лады повторяемое - живость и, главное, жизнеспособность католичества. Нужно было мужество, чтоб написать о Ватикане - с осуждением даже, но с уважением и признанием мощи: "Там есть бесконечная дисциплина. Но это дисциплина не мертвая, а живая".

Не сами по себе подвижность и активность религии волнуют Розанова, а то, что по этой причине так велик приток художественных талантов и оттого так естественны в храме и музыка, и живопись, и образы животных. И хотя он твердит, словно заклиная, о несовместимости западного и восточного христианства, перед великим искусством расхождения стушевываются. А еще более - перед осязаемой жизнью, пережитым "чувством земного шара, особым космическим чувством".

Может быть, именно в католической Италии православный Розанов остро ощутил себя христианином вообще. Он коснулся христианства "пальцами" на сцене его непосред ственного действия - в соборе и на улице - и испытал чув ство теплой близости вместе с ощущением исторической взаимосвязанности, не конкретной - а всего со всем. Ревнивый испытующий взгляд оказался плодотворным.

Общество История Культура Литература Колонка Петра Вайля
Добавьте RG.RU 
в избранные источники