Новости

05.08.2008 08:00
Рубрика: Культура

Архипелаг Солженицын

Умер великий русский писатель

В истории русской культуры есть негласный моральный кодекс: жизнь великого человека, неважно, общественного, религиозного или литературного деятеля, в гораздо большей степени проверяется его смертью, чем рождением. Известный пушкинист Валентин Непомнящий считает это "пасхальной" чертой русской культуры.

Обстоятельства гибели Пушкина и Лермонтова интересуют нас больше деталей их рождения и детства. Предсмертный "уход" Льва Толстого из Ясной Поляны занимает в его биографии ключевое место. Смерть и похороны Пастернака являются едва ли не самым волнующим моментом его жизни - да, именно жизни, потому что смерть великого писателя в нашем сознании и есть последняя, главная тема его жизни. Так уж это у нас принято.

Александр Исаевич Солженицын прожил невероятную жизнь! Он был студентом, солдатом, боевым офицером, зэком, школьным учителем, борцом с властью, политическим изгнанником, нобелевским лауреатом и, пожалуй, самым знаменитым из живых писателей мира. Но скончался он тихо в России, в Москве, в своем доме, и в последний путь его будут провожать любимая и любящая жена, три замечательных сына и уже их дети. Скончался, "насыщенный днями" (библейское выражение), получив от Бога дар такого долголетия, какого не имел ни один из русских классиков. В русском народе, мудром, как любой народ, в понимании не только жизни, но и смерти, принято говорить: "Завидная смерть". И ведь действительно, после первого чувства горечи от утраты невольно вспоминаешь именно эти народные слова.

Он не боялся смерти и однажды на собрании нашего жюри прямо сказал, что смерти не боится, ждет ее спокойно. И дело, наверное, не только в том, что Александр Исаевич был глубоко верующим и церковным человеком, хотя, смею думать, именно этот момент был решающим в его отношении к смерти. Но не будем забывать, что на протяжении жизни он много раз был на волосок от смерти: на войне, в лагерях, болея смертельной болезнью, от которой в принципе не выживают... То, что он прожил столько лет, это несомненное чудо! И он сам, как известно, воспринимал свою жизнь мистически, как бремя долга перед высшей силой. Многих его противников это злило, они говорили о его "нескромности", но сегодня даже его враги будут вынуждены признать: этот человек прожил долгую жизнь не для себя, не для вполне доступных ему удовольствий и путешествий, а для ежедневной работы на благо русской литературы, России, как он это благо понимал. И секрет его долголетия был в этом: в каждодневном труде - об этом не раз говорила Наталья Дмитриевна Солженицына.

У него было какое-то исключительное чувство драгоценности времени, какое обычно бывает как раз у людей, которые понимают, как Чехов, что им отпущен короткий жизненный срок. Он и здесь был исключением из правила: прожил почти 90 лет, дорожа каждой минутой жизни, боясь потратить ее впустую, буквально страдая от вынужденной праздности. В 60-е годы это поражало даже таких тружеников литературы, как Лидия Корнеевна Чуковская и Александр Трифонович Твардовский: что за человек! Ни минуты лишней для просто разговора, для застолья, для того, что так ценится в интеллигентской среде! И когда он вернулся в Россию в 90-е, сколько было обид: не желает участвовать ни в одном парадном мероприятии, ни в одном вроде бы громком общественном совете, собрании, заседании... Писатели обижались: почему не принимает в своем доме - какое высокомерие! Мы еще долго будем всматриваться не только в то, что он оставил нам на бумаге, в его великие произведения "Один день Ивана Денисовича", "Архипелаг ГУЛАГ" , по существу, еще не прочитанное "Красное колесо", философский роман "В круге первом", в его гениальную публицистику, сравнимую разве что только с Герценом. Мы будем долго всматриваться в сам феномен этой личности, которая сама по себе есть великое жизненное произведение, великий русский роман с таким потрясающим героем, какого еще не знали ни Россия, ни весь мир.

Его слишком часто и порой совсем не по делу сравнивали с Львом Толстым. Но сегодня понимаешь: в этом сравнении есть глубокая правда. Родившись в 1828 году и скончавшись в первое десятилетие ХХ века, Толстой как бы закрыл своей личностью весь XIX век. Начало его эпопеи "Война и мир" - самое начало XIX столетия, а его "Нельзя молчать" - самое начало века ХХ. Родившийся в 1918 году и ушедший в первое десятилетие XXI века, Солженицын закрывает ХХ век, великий и страшный. Начало "Красного колеса" - начало ХХ века, последняя публицистическая работа "Размышления над Февральской революцией", опубликованная в широкой печати, в "Российской газете", потому и вызвала огромный общественный резонанс, что вся она говорит о нынешнем состоянии России.

И еще одно принципиально их сближает. История русской культуры и общественной мысли неизбежно разделится на "до Солженицына" и "после Солженицына", это уже всем понятно.

Дай нам бог впитать хоть малую долю великой жизненной силы, которой обладал Александр Исаевич Солженицын и которую всю, без остатка потратил для нас, для всей России. Светлая память великому человеку, последнему русскому классику.

Нам же остается думать: а что теперь?

Прощание с Александром Солженицыным будет проходить сегодня в Москве в Академии наук на площади Гагарина, сообщила вдова писателя Наталья Солженицына. Отпевание состоится в среду, 6 августа, в Донском монастыре, а похороны - на кладбище Донского монастыря.

Архипелаг Солженицын

Борис Пастернак, генеральный директор издательства "Время":

- Александр Исаевич был человеком мужественным и реалистичным. Приступая к правке десятитомного "Красного колеса" для своего Собрания сочинений в 30 томах, которое начало тогда готовить к выпуску издательство "Время", он написал в предисловии: "последняя авторская редакция", прекрасно понимая, что больше он к этой громаде не вернется - не хватит времени. Но любому человеку свойственно назначать себе какие-то сроки, вот и Александр Исаевич при первой же встрече назначил себе и нам эту дату: его "Красное колесо", "повествованье в отмеренных сроках", должно было в полном виде увидеть свет к 11 декабря 2008 года, к 90-летию автора. И мы бы успели, конечно...

В предыдущий день его рождения, когда вышли два очередных тома "Колеса", я поехал с ними в Троице-Лыково. За несколько дней до того Наталья Дмитриевна сказала, что эти книги будут лучшим подарком Александру Исаевичу, он очень их ждет. Когда слышишь такое, все-таки остается некоторая толика сомнения: не фигура ли это вежливости? Так ли уж важно писателю, познавшему неслыханную, всемирную славу, увидеть очередную, сотую или тысячную, книжку со своим именем на переплете? Но все мои сомнения развеялись, как только я увидел, как неподдельно Александр Исаевич обрадовался, погладил книги, раскрыл их, профессионально заглянул в выходные данные... Попросил передать большое спасибо типографии "Уральский рабочий" - я рассказал ему, что там очень старались успеть сделать книги ко дню рождения, послали их в Москву из Екатеринбурга самолетом. Еще раз заметил, что в России "Красное колесо" плохо прочитано, поэтому так важно выпустить его сейчас, привлечь к нему внимание. Легко переключился на свежие политические новости, которые неожиданно рифмовались с событиями девяностолетней давности...

Что меня поразило: на письменном столе перед Александром Исаевичем лежала корректура очередных томов "Колеса" - работа не прекращалась ни на день, даже на день рождения.

Сейчас работа над "Красным колесом" прервется. Но ненадолго, я уверен. Наталья Дмитриевна Солженицына, которая работает как целый институт, справится с огромным горем и возьмется за подготовку к печати "Дневника романа" - документа, в мировой писательской практике, насколько я знаю, уникального. Александр Солженицын, работая над "Красным колесом", параллельно вел дневник под зашифрованным названием "Р-17". Шифр, впрочем, нехитрый. В "Р-17" он заносил свои размышления и сомнения по поводу написанного и еще не написанного, комментировал документы о русской революции. Этот том, как и наметил Александр Исаевич, будет завершающим в последней авторской редакции "Красного колеса". Надеюсь, он увидит свет к назначенной им дате, 90-летию автора.

Потом пойдут и "Архипелаг", и публицистика, и тома "Литературной коллекции"... И мне кажется - думаю, что это ощущение не исчезнет, - что все годы дальнейшей работы над первым в России Собранием сочинений великого русского писателя Солженицына мы будем работать под под каким-то высоким присмотром. Под авторским присмотром.

   
   
   

опубликовано в "РГ"

27 февраля 2007-го "Российская газета" - с согласия Александра Исаевича и с его вступительным словом - опубликовала главу из "Красного колеса" "Размышления над Февральской революцией", которая выходила в последнй редакции в очередном томе в издательстве "Время". Как сказал Солженицын, часть выводов о событиях 90-летней давности "приложима к нашей сегодняшней тревожной неустроенности". Дискуссия, которая потом развернулась на страницах "РГ", подтвердила слава великого писателя. Сегодня небольшими отрывками из "Размышлений..." мы напоминаем читателям самую резонансную публикацию Александра Исаевича в нашей газете.

Три монархиста, порешившие Распутина для спасения короны и династии, вступили уверенными ногами на ту зыбь, которою так часто обманывает нас историческая видимость: последствия наших самых несомненных действий вдруг проявляются противоположны нашим ожиданиям. Казалось, худшие ненавистники российской монархии не могли бы в казнь ей придумать язвы такой броской, как фигура Распутина. Такого изобретательного сочетания, чтоб именно русский мужик позорил именно православную монархию и именно в форме святости. Читающая публика и нечитающий народ по-своему были разбережены клеветой о троне и даже об измене трона.

А ещё было то, как будто не крупное, последствие убийства, что Верховный Главнокомандующий российскими имперскими силами покинул Действующую Армию на девять недель. (Так сбылось и расчётливое предсказание тобольского чудотворца, что без него династия погибнет: от смерти его и до этой гибели только и протянулись десять недель.)

Все рядовые жизненные случайности, попав под усиленное историческое внимание, начинают потом казаться роковыми. Не было никакой связи между семейным решением о возврате Государя в Ставку и хлебными беспорядками в Петрограде, начавшимися точно на следующий день. (Разве только малая та, что, не слишком бы погрузясь в скорбь императрицы и больше внимания уделя государственным занятиям, например работе с Риттихом, монарх мог бы за два месяца предупредить эти хлебные перебои.) Не было и связи с микробами кори, уже нашедшими горла царских детей, - однако, уехавши в Ставку с отцом, Алексей заболел бы в Могилёве, а не в Царском, и ото всего того сильно бы переменилось расположение привязанностей и беспокойств, открывая возможности иного хода российских событий.

Рассмотрение исторических вариантов иногда позволяло бы нам лучше охватить смысл происшедшего. Художники могли бы пытаться в развилках истории, с мерой доступной им убедительности, продвигаться также и по тропам, не выбранным историей, углубляя наше понимание событий повествованием с вариантным сюжетом. Но учёные запретили нам conditionalis в рассказах о прошлом, и мы не будем задаваться вопросом, что было бы, если бы Государь задержался в Царском Селе на 23 и 24 февраля. Единственно: что тогда Протопопов не мог бы так долго и с такой лёгкостью морочить Государя о событиях, и какие бы решения ни были бы приняты - они лежали бы прямо на царских плечах.

Но нет, почти в те часы, когда начинали бить хлебные лавки на Петербургской стороне, царь уехал из-под твёрдого крыла царицы - беззащитным перед самым ответственным решением своей и российской жизни.

И к тем же дням, так же роково, возвратился в Ставку больной расслабленный генерал Алексеев, сменив огневого генерала Гурко.

И наконец, почему не дошли до Государя три отчаянных телеграммы императрицы 27 февраля, кем перехвачены? Те перехватчики, лишившие Государя знания в самый опасный день, может быть больше склонили судьбу России, чем целый красный корпус в Гражданскую войну.

Правда: и революционеры были готовы к этой удивительной революции не намного больше правительства...В совершении революции ни одна из революционных партий не проявила себя, и ни единый революционер не был ранен или оцарапан в уличных боях - но с тем большей энергией они кинулись захватывать добычу, власть в первые же сутки и вгонять совершившееся в свою идеологию. Чхеидзе, Скобелев и Керенский возглавили Совет не как лидеры своих партий (они были даже случайны в них), но как левые депутаты Думы. Так революция началась без революционеров.

...Чего нельзя было даже пропискнуть в России до Семнадцатого года - теперь мы можем прохрипеть устало: что российское правительство почти не боролось за своё существование против подрывных действий.

В февральские дни агитаторы камнями и угрозами насильственно гнали в забастовку рабочих оборонных заводов - это во время войны! - и задержано было их десятка два, но ни один не только не расстрелян - даже не предан суду - да даже через несколько часов все отпущены на волю, агитировать и дальше. (Доклад начальника департамента полиции Васильева, что в ночь на 26-е он успешно арестовал 140 зачинщиков, - чиновная ложь, только революция потом раздувала это донесение. Арестовали - 5 большевиков, петербургский комитет, среди них сестру Ленина Анну Елизарову и вскоре знаменитого Подвойского.)

Хлеб? Но теперь-то мы понимаем, что сама по себе хлебная петля не была так туга, чтоб задушить Петроград, ни тем более Россию. Не только голод, а даже подлинный недостаток хлеба в Петрограде в те дни ещё не начинался. По нынешним представлениям - какой же это был голод, если достоялся в очереди - и бери этого хлеба, сколько в руки возьмёшь? А на многих заводах администрация вела снабжение продуктами сама - там и очередей хлебных не знали. А уж гарнизон-то вовсе не испытывал недостатка в хлебе. А решил всё дело он.

Такие ли перебои в хлебе ещё узнает вся Россия и тот же Петроград - и стерпят? Теперь-то мы знаем, что этот же самый город в войне против этой же самой Германии безропотно согласился жить - не одну неделю, но год - не на два фунта хлеба в день, а на треть фунта - и без всех остальных продуктов, широко доступных в феврале Семнадцатого, и никакая революция не шевельнулась. А в 1931 и города хлебородного Юга жили и жили на полфунта, без всякой войны! - и тоже сошло. Теперь-то мы знаем, что никакой голод не вызывает революции, если поддерживается национальный подъём или чекистский террор, или то и другое вместе. Но в феврале 1917 не было ни того, ни другого - и хлеб подай! Тогда были другие представления о сытости и голоде.

Для зарождения паники нужен только критический минимум слухов - а их сошлось больше. Одним только слухом, что будут продавать по фунту в день на человека, рабочие окраины были сотрясены больше, чем всей предыдущей революционной пропагандой партий. (Установлено, что часть петроградских пекарей продавала муку в уезд, где она дороже, - а немало петроградских пекарей вскоре станет большевиками.) И снимались на стачку даже такие заводы, где своя выпечка хлеба была поставлена безукоризненно.

Разрушительный толчок от слухов может произойти при всяком правительстве, во всяком месте страны. Но только слабое правительство от него падает. (Много слухов возникало и в советско-германскую войну, но при неуклонности власти ничто не сотряслось.) Российское правительство ни силою властных действий, ни психологически не управляло столичным населением.

Да в последние месяцы оно уже не верило и само себе и не верило ни в одно из своих действий, тем более в дни самих событий не соображало ни срочности, ни важности, ни возможности своих мер. Телефонная станция под правительственной защитой все часы революции обслуживала город. Думу и революционеров! - и не только не умели узнать их намерения, но даже не догадывались отключить их и разобщить. Наступала ночь - революционные силы расходились по домам, а власти и не пытались действовать энергично - но передыхали ночь в робкой надежде, что с утра этот кошмар не повторится. От прежней костенеющей самоуверенности они впали в лихорадочную неуверенность. Сперва волнения всё казались несерьёзными, улягутся сами - и вдруг бесконтрольно перескользнули в революцию.

Революция - это хаос с невидимым стержнем. Она может победить и никем не управляемая...

...Но - обласканцы трона, но столпы его, но та чиновная пирамида, какая сверкала в государственном Петербурге, - что ж они? почему не повалили защитной когортой? стары сами, так твёрдо воспитанные дети их? Э-ге, лови воздух, они все умели только брать. Ни один человек из свиты, из Двора, из правительства, из Сената, из столбовых князей и жалованных графов, и никто из их золотых сынков, - не появился оказать личное сопротивление, не рискнул своею жизнью. Вся царская администрация и весь высший слой аристократии в февральские дни сдавались как кролики - и этим-то и была вздута ложная картина единого революционного восторга России. (Не единственный ли из чинов генерал Баранов оказал сопротивление при своём аресте? - так это особо и было отмечено "Известиями Совета рабочих депутатов".)

Монархисты в эмиграции потом десятилетиями твердили, что все предали несчастного Государя и он остался один как перст. Но прежде-то всего и предали монархисты: все сподряд великие князья, истерический Пуришкевич, фонтанирующий Шульгин, сбежавшие в подполье Марков и Замысловский, да и газета-оборотень "Новое время". Даже осуждения перевороту - из них не высказал открыто никто.

Но чего ж тогда, правда, стоила эта власть, если никто не пытался её защищать?

До нынешних лет в русской эмиграции сохранена и даже развита легитимистская аргументация, что наш благочестивый император в те дни был обставлен ничтожными людьми и изменниками. Да, так. Но: и не его ли это главная вина? Кто ж эти все ничтожества избрал и назначил, если не он сам? На что ж употребил он 22 года своей безраздельной власти? Как же можно было с такой поразительно последовательной слепотой - на все государственные и военные посты изыскивать только худших и только ненадёжных? Именно этих всех изменников - избрать и возвысить? Совместная серия таких назначений не может быть случайностью. За крушение корабля - кто отвечает больше капитана?

Откуда эта невообразимая растерянность и непригодность всех министров и всех высших военачальников? Почему в эти испытательные недели России назначен премьер-министром - силком, против разума и воли - отрекающийся от власти неумелый вялый князь Голицын? А военным министром - канцелярский грызун Беляев? (Потому что оба очаровали императрицу помощью по дамским комитетам.) Почему главная площадка власти - министерство внутренних дел - отдана психопатическому болтуну, лгуну, истерику и трусу Протопопову, обезумевшему от этой власти?...

...Люди всевозможных качеств никогда не переводятся в огромной стране. Но в иные смутные периоды - лучшим закрываются пути к выдвижению.

Всякий народ вправе ожидать от своего правительства силы - а иначе зачем и правительство?

...Династия покончила с собой, чтобы не вызвать кровопролития или, упаси Бог, гражданской войны.

И вызвала - худшую, дольшую, но уже без собирающего тронного знамени.

Подписка на первое полугодие 2017 года
Спроси на своем избирательном участке