Новости

21.05.2010 13:38
Рубрика: Культура

Человек не своего времени

Серебряный век Виталия Вульфа

Виталия Вульфа к нам занесло из Серебряного века. Он даже грассирует, как Вертинский. И, как Вертинский, с трудом терпит современную рутину с ее примитивом, грубостью нравов и стриптизом малоинтересных душ.

Меньшую половину жизни он проводит среди этой повседневной банальщины. Большую половину - в кругу легенд и мифов, в мире идеала и мечты. Там он свой. Там он принят. Ему там хорошо. Там есть чем восхищаться. Восхищаться - естественнейшая его потребность. Он намеренно не замечает пятен на солнцах. Знает, что они есть, но не замечает - такая душевная установка. Великолепные женщины прошлого - Вера Холодная, Мария Бабанова, Алла Тарасова, Ангелина Степанова, Ольга Андровская, Валентина Серова, Любовь Орлова… Глаза с поволокой, изгиб руки, судьба, упакованная в изысканнейшие туалеты. Эти туалеты можно было перешивать из старых платьев, но они все равно изысканны.

И рыцари. Рыцари театра, поэзии или музыки, танца или боевых искусств. Но непременно - рыцари. Они могли иметь слабости - пить, бросать любимых, замыкаться в себе, страдать от непонимания. Но во всем был внятный аромат идеала. Если идеала не было, его необходимо придумать.

Вульф к этому миру тянулся с детства, и очень долго его туда не пускали. Бакинский парень в холодной Москве, студент-отличник, которому, тем не менее, отказали от аспирантуры "по пятому пункту", юрист без работы, преданный зритель МХАТа, "маяковцев", "вахтанговцев" и "Современника", живет по съемным углам, экономит на всем, чтобы купить билеты и программки, которые теперь стали театральной историей. Идет работать в таинственный Институт международного рабочего движения, где пишет о молодежных бунтах на Западе, а потом специально для него там создают театральный сектор. А настоящая его работа была невидима для окружающих: он коллекционировал встречи, впечатления, улетающие ощущения театральных спектаклей, ролей, триумфов и провалов. Это все в нем застревало и накапливалось, не находя применения и выхода.

Увлекся и профессионально занялся американским театром, стал переводить Теннесси Уильямса, фактически открыв драматурга русской публике. Был командирован в США, где читал студентам лекции о Чехове, о русской драматургии. Вернулся убежденный, что мировой театр, по-видимому, весь вырос из русского театра вообще и системы Станиславского, в частности. И, признавая потрясающих мастеров западной сцены, всегда отдавал предпочтение русской театральной школе - она первая, она лучшая, она единственная.

Ему повезло накапливать эти бесценные впечатления в годы, когда на сцене творили личности уровня Ефремова, Улановой, Григоровича, великих мхатовских стариков. Он видел, как корифеи пытались приспособиться к партийной конъюнктуре, играли примитивные тексты официально утвержденных Софронова или Михалкова, но видел их и в минуты высшего взлета в шедеврах Чехова, Толстого, Арбузова, Розова. Он досконально знает, как рождаются режиссерские озарения, когда великая пьеса и великий спектакль каждый миг подпитывают друг друга, друг с другом резонируют и претворяются самым волшебным, необъяснимым образом. Он знает и то, как легко концепция вымученная и умозрительная превращает великую пьесу в неловкую поделку, а гениального актера - в провалившегося дебютанта.

И все это он переживает так, словно в мире нет ничего важнее. Погружается в эти отлетевшие судьбы, так досконально, до деталей их восприняв, что они стали частью его собственного бытия. И он с легкостью может вызвать воспоминания о том, что, когда и при каких обстоятельствах сказала Степанова Эрдману, что чувствовала отлученная от театра, увядающая, всеми брошенная красавица Серова, как трагически некрасиво расщеплялся МХАТ… Его увлекают "изгибы судеб" - он в них видит тот сор, из которого растут стихи. Датами мельчайших, в историческом масштабе, событий и поступков он сыплет легче, чем мы оперируем таблицей умножения. Хранилища его бездонной памяти как-то так систематизированы, что поставить его в тупик невозможно: на любой вопрос об истории театра ответит мгновенно и безошибочно.

Это какой-то нечеловеческий объем работы, которую Виталий Вульф легко провернул как бы между основными делами - впитал в себя целый мир артистических, режиссерских, художнических жизней, каждая из которых в его интерпретации могла превратиться в увлекательнейшую из пьес. Напряженную, с интригой, с непредсказуемым сюжетом - но не придуманную, а взятую из жизни.

Впрочем, проверять Вульфа с документами в руках никому не придет в голову. Он носил в себе мир не документальный, а художественный, там была своя логика, свои закономерности, и реальность для этого художественного мира - лишь питательная среда. Разорвать этот романтический флер, сотканный влюбленным человеком, - значит судьбу раздеть, унизить, и тогда перед нами будет не художественное произведение, каким всегда является устный рассказ Виталия Вульфа, а хищное, жадное до пикантных подробностей эссе из таблоида.

Вульф тоже знает цену пикантности. Он вполне может приоткрыть завесу над интимным. Но никогда не зайдет дальше, чем может зайти джентльмен. В нем есть четкое ощущение границ допустимого. Его рассказ - всегда искусство высшего этического пилотажа.

Но рассказы эти начались позже. Они вообще начались поздно: когда люди уже подводят первые итоги, Виталию Вульфу наконец дали возможность самореализоваться. Увидели в нем тот уникальный талант, который не сразу замечают из-за его раритетности. Его рассмотрел Владислав Листьев - понял, что перед ним продолжатель традиций великих рассказчиков уровня Ираклия Андроникова или Дмитрия Журавлева. Мастер устного шедевра. Человек, который соберет у экранов многомиллионные аудитории, просто сидя в кресле и неторопливо вспоминая о чем-то, на взгляд, элитарном - такое массам в принципе неинтересно. Но его будут слушать.

Так возник "Серебряный шар" - понятно, по аналогии с Серебряным веком, в котором до сих пор обитает второе "я" Вульфа. Так на телеэкран пришел этот век с его утонченностью. С иными ритмами ("остановиться, оглянуться…"), с его манящими названиями артистических кафе и парижских особняков, с его старомодной манерой изъясняться и полным нежеланием опускаться до того, что зовут современностью. Оттуда, из этого как бы пустого пространства, где в центре только фигура рассказчика, вдруг зазвучали давно умолкнувшие голоса, забурлили давно отгоревшие страсти - жизни прошлого и настоящего сомкнулись так, словно не было пропасти между ними - поколенческой, идейной, мировоззренческой.

И стало видно, как мельчает время. Как смыкают очи гении, как все становится дозволенным, как все пускается на очень дешевую распродажу. Эта тема - одна из ведущих у Вульфа в передачах, в интервью, в книгах. Он постоянно говорит об упадке театра, кино, актерского мастерства, критической мысли. Удивительно, что это не звучит брюзжанием человека, не желающего расстаться с ценностями своей юности. Это звучит внешне бесстрастной констатацией неумолимого факта. Но от этой констатации становится вдвойне неуютно в мире самоуверенных недоучек, уже успевших занять посты и выучить последователей, совсем невежественных и потому неумных.

Я думаю, миллионы зрителей собираются у ставших ненавистными "ящиков" в час "Серебряного шара" еще и потому, что Виталий Вульф дает им возможность вынырнуть из нечистот и, дать, как задыхающейся рыбе, глотнуть воздуха.

На экране он спокойно неприступен. Он с вами беседует - вы ему внимаете. Почти нет эмоций. Философское спокойствие. Неизменно сочувственный тон по отношению к судьбе, о которой идет  речь. Его хорошо слушать.

И только те, кто его знают не по экрану, ощущали его взрывной темперамент. Столкнувшись с невежеством, душевной неопрятностью, непрофессионализмом, он заводится мгновенно. Его ярость ужасна. Речь становится веской и разящей наповал. Она источает яд. Кажется, что закачались основы. Потом все угомонится, потому что один невежда на его горизонте тут же сменит другого, а на всех темперамента не хватит. Зато он умеет любить своих персонажей и тех, кого допустил до дружбы с собой. Умеет восхищаться личностью и талантом. Умеет приходить на помощь, не дожидаясь просьб. Собственно, любовь - его главная тема. Любой его рассказ на экране или на книжной странице - признание в любви к таланту и личности. У него есть любимые друзья и любимые враги. Когда он пишет о возмутившем его критике, непременно добавит эпитет "талантливый" - уравновешивает сиюминутное объективным. Дает понять: оступился - но у тебя есть шанс. Когда его преданная дружба с любимым театром дает трещину, развод с вчерашним любимцем полон патетики и горечи. Он очень близко к сердцу принимает изгибы и нюансы сложных отношений внутри художественного сообщества. Эти нюансы и составляют его судьбу, его жизнь в искусстве.

Театр - его главное. Кино остается в консервных банках, литература живет в библиотеках, живопись - в галереях. Театр живет недолго и быстро умирает. От великих спектаклей остаются только скупые строчки не всегда справедливых рецензий. Одно из замечательнейших умений Виталия Вульфа - вернуть на миг живое дыхание спектакля, когда-то воспламенявшее зал. Он опишет этот спектакль скупыми словами, но в интонации его будет такой восторг и такая трепетность, что вы безоговорочно поверите в масштабность художественного явления. И будете смотреть на Вульфа как на человека, лично видевшего божество.

Как он этого достигает, не знает никто. Ясно, что он не мог беседовать с Верой Холодной и вряд ли наблюдал вблизи Вивьен Ли. Но даже случайно упомянув о них в разговоре, он тут же безошибочно назовет год, когда Холодная сыграла "Молчи, грусть, молчи", а Ли покорила мир своей Бланш из "Трамвая "Желание". И мимоходом обрисует детали, о которых могли знать только Холодная и Вульф, Ли и Вульф. Это будет фактурно и достоверно. И даже если это вымысел, вы обольетесь слезами.

Редакция "РГ" поздравляет своего давнего друга, замечательного автора и талантливейшего человека с юбилеем.

Культура Театр Персона: Виталий Вульф Телеперсоны Кино и театр с Валерием Кичиным