Новости

18.10.2011 00:25
Рубрика: Общество

Марина и Дали

Почему литовскому режиссеру интересно снимать кино в Москве?

Литовский режиссер Дали Руст начала снимать документальный фильм о Марине Тарковской - знаменитой сестре и дочери двух великих фигур русской культуры XX века.

В Тарусском доме Марины ни намека на сцену "художник и модель", "автор и герой". Оператор Арсений лежит на диване, помощник оператора Виолетта моет посуду, Дали ищет вазу для цветов, кто хочет, пьет чай.

- Она работает таинственно, - разводит руками Марина Арсеньевна. - Без сценария. Андрей так снимал "Зеркало". Редактор Нина Скуйбина умоляла: дайте хоть листочек, Андрей Арсеньевич, для отчета. И здесь ни одного листочка. Плывем, как рыбы в воде. Мутной. Светлой. Помнишь, - это она Дали - Амирханян нам говорил: жизнь - река, и по ней надо так спокойно, по-дзенски, плыть. Но у нас же темперамент, характер, нетерпение.

- Да-да-да, - киваю я и с ходу беру такое напряженное интервью, что Марина, едва оно кончается, решительно уходит в сад.

- А у нас с ней не журналистское знакомство, - бросает камень в мой огород Дали, - пришел, взял интервью, ушел.

- Что ты понимаешь в журналистских знакомствах! - думаю я в ответ. - Наши встречи с героями, как любовь у Акутагавы Рюноскэ, чем неуловимее, тем ярче.

Но как раз неуловимость - конек и метод Дали. Она говорит, что снимает фильмы о том, о чем не говорят. О любви к Родине. О любви к матери. О любви.

- Не скажешь же: я люблю Родину!

- А я люблю говорить, что я люблю Родину.

Пока притираемся, пикируясь, экран окна показывает нам Марину, живущую в саду по дзенскому сценарию. И так заметно, что это не "отдых - перемена деятельности", а переход к чему-то, что возвращает к себе. Потому что в компании, разговоре, в течение и давлении слов и мнений, так легко разминуться с собой. И так мало поводов, случаев и пространств для встречи - сад, сон, любимые кошки и собаки, пребывание вместе с очень понимающим тебя человеком... Дверь неожиданно закрывается , и - Боже мой - какое зеркало висит на стене за ним - старинное, невероятной формы, с невероятной рамой - тоже кстати повод встретиться с собой.

- Зеркала в доме Тарковских - это вообще отдельная тема, - со знанием дела говорит оператор Арсений.

Марина возвращается, когда мы, растеряв логику наметившихся споров, уже говорим о чем придется - о детях, о литовском музее этнокосмоса, о привычке начальников любых национальностей важничать, о могиле Канта. У нее в руках две фиолетовые астры и - маленькое чудо - ветка малины со спелыми ягодами в октябре. Астры ставим в стеклянную вазу, на которой написаны стихи Арсения Александровича ( подарок литературоведа Дмитрия Вака) и, оставив Марину отдыхать, идем к реке. Мимо храма Петра и Павла, мимо памятника застрелившемуся в окружении генералу Ефремову - к тому месту, где в россыпи свадебных букетов стоит Цветаева с желтой хризантемой в бронзовой руке. И пока оператор Арсений ловит след лодки на реке для будущего фильма, мы присев на бордюрчик, говорим с Дали о Литве и России.

Мы себе не очень представляем особенности культурной жизни в маленькой стране, которую можно проехать за 3 часа. А в ней, например, не прочитать Гофмана на литовском. Просто потому что не хватает культурных сил для перевода мировой классики. (Дали нашла только одну адаптированную для детей его сказку) Значит, Гофмана придется читать либо на немецком, либо английском, либо на русском. Немецкий и английский, знакомые до такой степени, чтобы можно было наслаждаться неадаптированным Гофманом, не столь распространенное явление. Стало быть - русский. Он не легче, но то ли выгоднее (все-таки на нем написана неоспоримо великая литература), то ли - странным образом - ближе.

Дали сейчас для постижения языка читает "Анну Каренину", а для себя - Андрея Платонова ("Он мне помогает пережить смерть мамы"). Хотя почти все молодые люди в Литве - Дали знает это по собственным сыновьям - в Европу едут, как домой, а в куда более близкий Калининград - с ошеломлением и недоумением. Если не страхом. Она приучила сыновей к калининградскому маршруту - садимся на трамвай (в Литве трамваев нет), проезжаем по кругу, на остановке едим блины в киосках "Блин-ца-ца!" (в Литве и с блинами не так чтобы) и снова на трамвай.

- У меня даже такая формула появилась: "Ну что, поедем покатаемся на трамвае?" (то есть - поедем в Россию).

Но это вовсе не пафосный фамильный культурный десант по погружению в русскую культуру и географию, Дали привозит детей в Калининград, просто потому что она здесь работает. Почему она работает в Калининграде? Здесь снова - особенности жизни в маленькой стране. Когда ее можно проехать за три часа, в ней всего скорее - при самом глубоком укоренении высоких европейских стандартов бытового комфорта - никогда не найдется денег на серьезное кино. Даже на документальное. И даже на телепередачу.

А ее шатает при слове "кино". Когда она еще в советское время, получив в Вильнюсе экономическое образование, увидела в списке распределений слова "Директор кинокартины", сделала все, чтобы это место стало ее. Директорские ( коммерческие) таланты за все последующие годы в ней не прорезались. ("Может быть, если бы я хоть чуть была не равнодушна к деньгам, они бы у меня и водились?" - спрашивает она у меня, видимо, в надежде на критику. А зря, я, по Довлатову, уверена "бедность качество врожденное, богатство тоже".) А вот без кино она до сих пор не может.

И Калининград возник сам собой, потому что он часть большой страны, где пока по-прежнему, больше культурных возможностей и возможностей личностной реализации. (И мы это почему-то плохо осознаем, видимо, потому что не жили в маленьких странах.) К тому же в Калининграде Далины мама с папой всю жизнь продавали картошку, на вырученные деньги обучая ее в университете. И Калининград еще раз великодушно выручил Дали. Наше неревнивое "возлюбленное отечество" впустило не очень-то говорящую по-русски Дали в сетку телевещания, дало ей возможность делать роскошные авторские передачи и пронзительные первые фильмы.

- Она ведь работала и в Париже, - поправляет меня давно знакомая с ней коллега Света Песоцкая, - а выбрала Россию.

Но я опять думаю, что дело не в сантиментах и пафосе.

Вход во всегда якобы открытую Европу, может быть, для нее и заманчивее. Но ведь, чтобы в нее войти настоящим художником, английский (французский или немецкий) надо знать лучше, чем она знает русский, работая на калининградском ТВ. И другая более важная вещь - чтобы стать там услышанным и слышащим каждый нравственный и эстетический шорох художником, надо иметь со зрителями и читателями общие запахи дачного детства и все прочее из этого ряда. И тут, несмотря на все политические напряжения, видимо, по шорохам и запахам Литве Россия близка. Иначе не работал бы у нас тот же Римас Туминас.

Да, в Европе легче примут фильм в конкурсный список, справедливее раздадут награды, заметят талант. Но снять такой фильм, по которому твой талант заметят, можно только в России. В России, как во сне, в саду, в лесу, в любви, в церкви - легче встретиться с собою.

- На Калининградском ТВ все до сих пор содрогаются при моем появлении, - смеется Дали. - Потому что работать надо до полуночи. Первую неделю все горят в азарте, а потом гаснут, поняв, что пахота эта ничего им не даст - ни денег, ни повышения по службе, ни перемен - только задержку на работе.

Видимо, Дали - маньяк. То, что для окружающих - рутинная работа, она перфекционистски возводит в степень ей одной ведомого состояния шедевра. Но несмотря на испуг калининградских телевизионщиков, подходящая компания ей в России все равно находится. Оператор Арсений Троицкий до глубокой ночи снимал ей в Тарусе реку, потом закат, потом березовую рощу на фоне еловой (потому что Марина про еловую сказала: "О, "Андрей Рублев", а про березовую - "Иваново детство"). Потом поле за знаменитым тарусским кладбищем, где держался только им с Далей желанный и ведомый свет, а по дорожке с краю шла женщина с сумками.

Далино плечо заменило Арсению забытый в багажнике штатив, и сколько женщина шла, столько они снимали. А когда прошла, свет над полем еще остался. И на дорожку поставили меня: дойдете вон до того дерева, пять секунд постоите, развернетесь...

И я пошла.

P.S.

Светлана Песоцкая, руководитель филиала "РГ" в Калиниграде:

- Дали Цибаускайте, которая работает под псевдонимом Дали Руст, сколько я ее знаю, живет на две страны. Мотается из литовской Клайпеды в российский Калининград, а теперь все чаще в Москву.

И почему-то ей удается воплощать свои красивые, абсолютно неприбыльные, но яркие проекты: создать художественную галерею в маленькой литовской деревеньке Молетай или выпускать журнал "Балтийские акценты" на двух языках - литовском и русском (он выходил в Калининграде и Клайпеде).

Когда Дали писала для "Российской газеты" (мы в шутку звали ее "наш литовский гастарбайтер"), делала забавные ошибки, но упорно осваивала "великий и могучий". Мы ей прощали языковые погрешности за то, что она умела находить в нашей родной, казалось бы, вдоль и поперек нами исписанной области неординарных людей. От нее, например, мы знали о "хранителе времени" - единственном в городе мастере, который чинит все калининградские башенные часы.

Но, видно, все же не хватало ей слов чужого языка, чтобы выразить всю полноту чувств, и она перешла к языку интернациональному - видеоряду. Ее авторские программы на калининградском телеканале "Женский акцент", "Акценты" и "Номер 7" получались удивительно нестандартными. А когда и рамки телесюжетов ей стали тесны, Дали перешла к документальным фильмам. Один из первых - "Матросовка" - был о человеке, который живет на хуторе, разводит лошадей, а параллельно подкармливает аистов в развалинах средневековой кирхи (их там образовалась целая колония). Вместо видеоконстатации любопытного образа жизни, как сделали бы 90 процентов ее коллег-тележурналистов, Даля сняла в этом живописном антураже посиделки у ночного костра с разговорами за жизнь "аистиного фермера" и знаменитого писателя и актера Евгения Гришковца, который жил в Калининграде.

Еще одна лента о человеке и птицах, "Зона грани", была снята этим летом. Но здесь птица уже - враг человека, во всяком случае он так считает. На Куршской косе, которую Литва и Россия делят пополам, существует колония бакланов (в Литве их называют корморанами). Пока их было мало, литовцы занесли их в свою Красную книгу, соорудили возле колонии площадку для наблюдения туристов за этими "экзотическими" птицами и этим гордились. За 30 лет бакланы расплодились, сейчас в колонии больше трех тысяч гнезд. И тогда возмутились рыбаки: из-за прожорливых корморанов уловы в Куршском заливе заметно упали. Человек почувствовал, что птица отнимает часть его рыбы и захватывает новые пространства в старой сосновой роще. Так сколько должно быть корморанов в этой колонии, чтобы птица осталась достопримечательностью и перестала быть врагом? Где эта грань? И вправе ли человек устанавливать ее?

Фильм о старейшем калининградском фоторепортере Олеге Максимове, не просто летописце истории региона, но человеке-эпохе, был представлен в Литве на фестивале "Кино павасарис" ("Весна кино"). Параллельно Дали организовала его фотовыставки в городах Литвы.

Один из ее последних фильмов - "Надежда" - об одинокой старой русской женщине, которая так давно живет в литовской деревне, что уже почти забыла русский язык. Кормит кошек, топит печь, ходит в магазин... Не знаменитость и не уникум, обычная судьба. Но что-то такое разглядела в ней Дали, что вышла пронзительная история - об утратах и вере, об одиночестве и чувстве вины, о надежде - которая остается всегда. Трудно представить, какого прокатчика заинтересует подобное кино. Но Дали этим совершенно не озабочена:

- Для меня была такая радость - узнать эту женщину и рассказать о ней. Я чувствовала себя очень нужной.

Проекты Дали становятся все глубже, серьезнее, дальше от масс-культуры. Но планов по-прежнему громадье. И когда в очередной раз в телефонной трубке я услышу: "Добрый день! Здесь Дали" - это означает, что найден очередной уникальный человек, о котором надо поведать миру...

Не асфальтовые люди

Российская газета: Дали Руст снимает о вас фильм как о счастливой женщине.

Марина Тарковская: Ну я обычная "советская" женщина. Только не в идеологическом смысле, а в бытовом. Работа - магазин - очередь - дом - семья, которую нужно кормить - замороженный оковалок мяса, из которого надо сварить "эль бульончик", как говорила моя коллега испанка Селестина Маринеро.

Я всегда старалась сохранить семью. И когда возникали какие-то сильные эмоции, я знала, что прежде всего я должна думать о семье. Это было для меня самым главным.

РГ: Чем вас заинтересовала работа с Дали?

Тарковская: Ее личностью режиссера. Дали - человек самодостаточный, тонкий, образованный, любящий литературу и кино. И при этом с крестьянскими руками. Едва появляется, сразу все начинает приводить в порядок. Она выросла на земле. Не "асфальтовый человек" - это мой личный термин для обозначения тех, кто вырос без природы, знает ее только по городским клочкам, и в силу этого очень ограничен. А мы с Андреем в детстве ходили по этой земле босиком. И для меня человек, любящий землю и природу, как правило, становится "своим".

Дали - очень глубокий человек, настоящий, требовательный к себе и другим профессионал. Но работать с ней легко. Я просто живу с ней в одном пространстве, а она делает фильм.

Мы знакомы 12 лет, и за эти годы я ни разу не заметила в ней мещанского оттенка. Помните было такое понятие, сейчас оно уходит из обихода. Внешние его проявления безобидны, недаром фикус оправдали и он теперь есть в каждом доме и офисе. А вот внутренние - узость мышления и сопровождающая ее чрезвычайная внутренняя напыщенность, обидчивость, надутость - актуальны. А в Дали этого совсем нет. Если я плохо себя чувствую и не могу что-то сделать, я прошу ее, и она поможет без всякой обиды и недовольств.

РГ: Вы видели ее работы?

Тарковская: Да, ее фильм "Надежда" - пронзительная картина, о женщине, одиночестве, кошках, скрашивающих его. Дали - мастер делать что-то из ничего. Из обыденной, бедной, нищей нашей жизни. В жизни ее героев нет ничего героического. Но сколько гуманности в ее взгляде на человека!

РГ: Вы сейчас работает над новой книгой?

Тарковская: Да, заканчиваю книгу "Тарковские в Москве". В ней немного краеведения вокруг адресов, по которым жили мои родители и Андрей. Сначала мы задумали альбом, но потом решили включить и стихи отца, связанные с местами проживания, и биографические материалы. Мне не так просто было написать часть, связанную с последними годами жизни Андрея в Москве. Когда он оставил первую семью и ушел ко второй жене, я долго не могла смириться с этим и не появлялась в его доме. И только папина фраза "Жен у Андрея может быть сколько угодно, а брат у тебя один", переменила мое отношение к происшедшему. Но все равно их жизнь с Ларисой в Первом мосфильмовском переулке (теперь - улица Пырьева) осталась для меня во многом закрытой. Но тут мне помогли его недавно изданные дневники. По ним можно воссоздать и время, и места, и трагедию отъезда. Я до сих пор считаю это его решение катастрофой. Ведь оно закончилось смертью.

РГ: Разве эмиграция причина его смерти?

Тарковская: И это в том числе. Я думаю, что прав был Жан Поль Сартр, который в своем эссе, посвященном "Иванову детству", писал о поколении "гордых и суровых первопроходцев", на жизни которых отразилась война. Андрея убила война. Мы очень тяжело пережили военные годы, да и кто в России пережил их легко (в Сибири на Енисее, например, пекли и ели хлеб из рыбы). Андрей после войны переболел туберкулезом. Мне как-то хороший врач сказал, что и у меня есть следы неразвившегося туберкулеза. Это поколенческое - последствия военного детства и ослабленности голодом.

РГ: Иногда кажется, что в "Зеркале" отразились не только ваши семейные сюжеты, но и осевые личные сюжеты XX века. Чего стоит все заполнившее собою ожидание главной героини, что любимый вернется...

Тарковская: Мне кажется, семью моих родителей разрушило советское время. Точнее, тот невыносимый быт, на который оно их обрекло. Две комнаты по 10 квадратных метров, двое детей, муж-поэт работает ночью, днем ему надо спать, а тут как раз проснулись дети... Творчество как монашество требует всего человека - целиком. Я это на себе испытала, когда писала "Осколки зеркала". Своим сказала: или я сижу и работаю, или варю вам борщ? Среди ночи вставала, чтобы что-то записать. А папа не мемуары писал - стихи. Мой сын, Михаил Тарковский, сейчас известный как прозаик, тоже начинал как поэт. Он говорил, что поэзия требует постоянной работы. Он писал стихи, живя и работая в тайге. А у папы, представьте, сколько было раздражителей вокруг. Плюс недовольная жена, которой надо с двумя маленькими детьми идти на рынок за молоком, топить печку... А у Антонины Александровны, его будущей второй жены, прелестной женщины (мама потом с ней подружилась), в доме уже подросшая дочь, богемная компания в гостях, шутки, светскость. Есть женщины, похожие на наживку. Они дают заглотнуть себя так глубоко, что расстаться с ними невозможно. Такими были, мне кажется, третья жена папы и вторая Андрея.

А мама была совсем не такой: "Полюбил другую? Иди к ней. Вот чемодан". Потом бежала за ним на вокзал. Не нашла. Но уговаривать остаться, найдя, не стала бы. Просто хотела его еще раз увидеть.

РГ: Теперь для вас стала родной Таруса?

Тарковская: Ну поначалу мы долго не могли забыть Никитино, деревню в глухих лесах Костромской области, где мы прожили 10 счастливых лет. Таруса-то все-таки город. Но за эти годы привыкли. Мы живем на Тридоновой горке, здесь жил француз Тридон - аптекарь, лекарь, охотник и любимец местных помещиков. Они построили любимцу розовый дом с колоннами в стиле ампир, который органы разрушили за диссидентство его потомков. А здание аптечки осталась, это наш домик. Ну а вообще Таруса - "русский Барбизон", как сказал Константин Паустовский. Я, кстати, видела его один раз у папы на Коровьем Валу, где он жил, уйдя от Тони. Паустовский был молчаливым и сдержанным той привлекательной сдержанностью, которая обычно говорит о глубине натуры. Столь молчаливым, хотя и по другой причине, я помню только Васю Шукшина, которому было важно не столько показать себя, сколько погрузиться в наблюдение.

В Тарусе и сейчас живут уникальные люди. Художник Ирина Старженецкая этим летом украсила наружной мозаикой храм Петра и Павла, ее муж - скульптор Анатолий Комелин воздвиг белокаменный алтарь.

Когда-то Таруса оказалась на знаменитом "101 км" и это привело сюда немало освобожденной из лагерей интеллигенции. Между Тарусой и Парижем живет ее почетный гражданин Эдуард Штейнберг, его не менее знаменитый отец Аркадий Штейнберг поселился здесь как раз по выходе из заключения.

Этим летом в городе появился памятник генералу Ефремову. На присланном ему Ставкой в окружение самолете генерал отправил раненых и знамена. А сам остался в окружении и застрелился. Таруса - его родина, и ему здесь решили поставить памятник. Скульптору Александру Казачку приснился сон, в котором сам генерал сказал ему: делай по последней фотографии. А на фотографии 1942-го он в ушанке, замотанный шарфом. Скульптор попросил отсрочки и сделал все, как сказал ему во сне генерал...

Таруса славится не только теми, кто там отдыхает, но и необычными судьбами и характерами живущих там постоянно художников-живописцев, скульпторов, литераторов.

Вот такая замечательная "точка на географическолй карте".

Общество Ежедневник Стиль жизни
Добавьте RG.RU 
в избранные источники