Новости

11.12.2012 00:50
Рубрика: Власть

В хаосе нет морали

Текст: (председатель Конституционного суда Российской Федерации)
Смута основана на лжи. И рождает ложь. Этим она отличается от позитивных революций
Право вообще и конституционное право, в частности, - вот чему я хочу посвятить эту статью. Но право - лишь один из регуляторов жизни человеческого общества. Для того, чтобы этот регулятор мог нормально функционировать, необходимо, чтобы наряду с ним (а также над ним, под ним и так далее) существовала совокупность других регуляторов жизни. Только тогда население, живущее на определенной территории, является полноценным социально-политическим организмом - обществом.

Человек может оставаться человеком, лишь будучи по-настоящему причастным к полноценной общественной жизни. Иначе говоря, обладая этой самой "полноценной причастностью к полноценному".

Обладать же этим он может, только тренируя некие "социальные мышцы". И он их тренирует всегда. Даже лишаясь непосредственной общественной жизни (оказавшись на необитаемом острове или в тюремной камере-одиночке), человек тянет из своего внутреннего мира нити тончайших связей с отнятым у него обществом. Потеряв простейшую систему коммуникаций с себе подобными, человек начинает усложнять и использовать другие уровни все той же системы коммуникаций. Например, чаще читать стихи и петь песни, напрягать воспоминания об этих коммуникациях, мечтать об их восстановлении и так далее.

Казалось бы, нельзя мечтать о полноценной правовой жизни - и отвергать весь комплекс проблем, связанных с обретением и потерей полноценной социальной жизни, как чего-то такого, что объемлет правовую жизнь и без чего этой жизни не существует. Но, увы, многие наши требовательные сограждане отрывают одно от другого с необычайной легкостью. "Где полноценное право?" - спрашивают самые "продвинутые" из этих сограждан. И предъявляют факты, говорящие о том, что право и впрямь не является полноценным.


Влерий Зорькин с тревогой констатирует: Наше общество подвергается мощнейшей эрозии. Фото:Аркадий Колыбалов

Иногда речь идет о ложно трактуемых фактах. Или даже о фактах, сознательно извращаемых.

Иногда речь идет всего лишь о лукавой избирательности, позволяющей лидерам наших требовательных сограждан справедливо указывать на неполноценность правового поведения их противников. Но - яростно отказываться от обсуждения неполноценности собственного правового поведения.

А иногда в том, что обсуждают такие лидеры, нет никаких изъянов. И надо признать их правоту, с глубоким сожалением констатируя глубочайший разрыв между правовым идеалом и нашей действительностью.

Нельзя катиться в сторону превращения общества в примитивную стаю

Можно даже пойти дальше и признать, что этот разрыв не уменьшается, а увеличивается. И что увеличение такого разрыва сулит нам всем большую беду.

Ведь никто не может хотеть пришествия беды на нашу многострадальную землю. Хотя бы потому, что придя, эта беда не будет делать различий между домами бедных и домами богатых. Исторический опыт говорит о том, что в таких случаях она приходит именно в каждый дом.

Наверное, кто-то постарается покинуть родину в момент беды. А кто-то постарался сделать это загодя, ориентируясь на горький опыт предшествующих поколений. Я не хочу читать морали людям, покидающим в горький час свое Отечество. Каждый сообразуется в своем поведении со своими нормами. Да и что делать рядовому гражданину, наблюдающему рост системного неблагополучия и не имеющему никаких способов личного противодействия такому росту? Ведь не может отдельный человек, отдельная семья оказать этому противодействие, изменив протекающие макропроцессы. Такое по плечу только крупным силам, способным к самоорганизации. То есть гражданскому обществу, слабость которого мы с прискорбием ощущаем.

Но опять же, для того, чтобы общество было гражданским, оно должно быть обществом. Я не социолог. И не берусь утверждать, что общество в полном смысле этого слова подвергается мощнейшей эрозии. Но я гражданин страны и ученый. Я не могу не видеть, что чаще и чаще население ведет себя не как единое общество, пронизанное мощными связями, а как совокупность разорванных социальных сред.

Что каждый из клочков общества обладает своими ценностями и нормами. Что эти ценности и нормы не преодолевают границы социальных сред, то есть клочков, на которые общество все в большей степени разделяется. Что обитатели двух разных клочков того, что должно быть обществом, относятся к ряду явлений нашей жизни диаметрально противоположным образом. Что скрепы рушатся. Что единственный объединяющий нас по-настоящему праздник - это день великой нашей Победы в войне с фашизмом. Но что и тут есть нарастающие проблемы. Для кого-то победителями являемся не мы, а американцы. Кто-то скорбит о победе и считает, что нацисты обеспечили бы нормальную жизнь. А кто-то прямо говорит, что Победа - это последняя макросоциальная скрепа. И потому ее надо побыстрее обрушить.

Я не буду приводить конкретных примеров такого рода скверных и опасных суждений.

Прежде всего, потому, что категорически не желаю наращивать потенциал конфронтации. Кроме того, не этим частностям я хочу посвятить свой анализ, а генезису нарастающего неблагополучия. И наконец, все перечисленные мною инвективы в адрес Победы, политой кровью наших отцов и дедов, спасшей мир от чудовищного зла и являющейся нашим великим историческим свершением, - что называется, на слуху.

Итак, я всего лишь обращаю внимание на связь между состоянием общества и состоянием права в этом обществе. Нельзя катиться в сторону деградации, в сторону превращения общества в примитивную стаю, - и ограничиваться сколь угодно справедливыми констатациями несовершенства нашей нынешней правовой ситуации.

Нужно воспрепятствовать деградации социальной жизни. Нужно воздействовать на общество так, чтобы оно не превращалось в некое подобие криминальной стаи. И только при переломе общественных неблагоприятных тенденций мы можем рассчитывать на уменьшение разрыва между правовым идеалом и нашей действительностью. Иного метода борьбы за утверждение правового идеала нет и не может быть.

С каких пор великие революции возглавляются королями?

У нас много говорят о модернизации. Не хочу здесь вступать в спор по поводу того, своевременна ли задача модернизации, о какой модернизации должна идти речь, в чем различие между модернизацией и вестернизацией. Обращу лишь внимание на то, что все великие теоретики модернизации проводили грань между так называемым современным обществом (слово "модерн" и означает "современность", не правда ли?) и тем обществом, в котором регуляторами выступают предание, традиция, религиозные предписания. Такое общество теоретики модернизации называли традиционным. И говорили, что абсолютно недопустимо критиковать традиционное право за его несоответствие праву собственно модернистскому.

Можно превращать традиционное общество в общество модернистское. И тогда внедрять нормы модернистского права, закрепляя этим полученные результаты. Но нельзя, например, констатируя расхождение законов шариата с философией права Канта и Гегеля, утверждать на основе этой констатации, что шариат - это патология. Это не патология, уважаемые коллеги! Это другая норма.

Категорически отстаивая конституционную законность на территории Российской Федерации, понимая, насколько важно иметь одни нормы закона на всей территории, сознавая, что в нашей Конституции право носит светский характер, - я как ученый имею право присмотреться к правовому опыту других стран.

В том числе стран, где норма шариата вполне допустима постольку, поскольку этому не противоречит конституция этих стран, культурная традиция этих стран, религиозность этих народов и так далее. Для кого-то нормы шариата крайне проблематичны. А для кого-то нет. Где-то вам, критикующим несовершенство шариата, скажут: "Да, он не соответствует вашему идеалу, но он соответствует нашему идеалу. Мы - люди, укорененные в определенную религиозную традицию. У нас такая конституция. Тот идеал, на котором она основана, поддерживает подавляющее большинство наших граждан. Поэтому живите, пожалуйста, у себя сообразно вашему идеалу, а мы у себя будем жить сообразно нашему".

Мне бы очень не хотелось смещать дискуссию в сторону обсуждения правомочности или неправомочности законов шариата. Поэтому я еще раз подчеркну, что там, где на общегосударственном уровне, на уровне единой для всего народа религиозно-культурной нормы наличествует то, что созвучно шариату - там шариат нормален. А называть его патологией - ненормально. А также бестактно, аморально, контрпродуктивно. 

Пример шариата нужен лишь для того, чтобы доказать очевидное. А именно, что каковы основы общественной жизни - таковы и правовые нормы. Что игнорирование связей между состоянием общественной жизни и состоянием права - это проявление чудовищной близорукости.

И что именно эту близорукость, увы, проявляют сегодня те, кто справедливо негодует на недостатки нашей правовой жизни, но категорически отказывается обсуждать степень обусловленности этих недостатков недостатками нашей жизни социальной.

Каково общество, таково и право.

Так каково же оно, наше общество? В полной ли мере оно является обществом? И почему оно пребывает в нынешней прискорбной ситуации?

Мне кажется, что нет более острого вопроса, имеющего самое непосредственное и животрепещущее отношение к конституционному праву и праву вообще.

Я с большим интересом прочел статью Леона Арона в "Независимой газете" за 28 ноября 2012 года "Самоограничение власти. О моральном и личностном выборе при построении новой российской государственности". 

Господин Арон - научный эксперт и директор российских исследований Американского института предпринимательства (American Enterprise Institute for Public Policy Research, сокращенно AEI). Я понимаю, что AEI - вполне солидная научная институция. И исхожу из этого, никоим образом не желая, чтобы мои рассуждения были истолкованы как негодование российского почвенника по поводу точки зрения американского западника.

Я, напротив, считаю, что статья господина Арона выгодно отличается от статей наших западников отсутствием пренебрежения к тому, что называется идеалами. Я только не понимаю, как именно господин Арон сопрягает свое понимание идеального - и ту нашу практику, которая получила название перестройки (а также постперестройки и "перестройки-2").

Впрочем, для меня и это мое непонимание - не барьер тканевой несовместимости, а возможность обсудить острейшие проблемы нашей современной жизни.

В начале своей статьи господин Арон цитирует известного французского поэта, писателя и философа Шарля Пеги, который некогда написал: "Все начинается с таинства и кончается политикой".

Далее господин Арон пишет: "Самое глубокое среди этих политикообразующих таинств - мораль, то есть представление о добре и зле и выбор между добром и злом". Я не буду здесь полемизировать с господином Ароном по поводу того, является ли данное таинство самым глубоким. Ибо в любом случае оно является одним из глубочайших. Кроме того, мне тут важно не зафиксировать расхождения с Ароном в данном вопросе, а, напротив, согласиться с ним в том, что из выбора между добром и злом "произрастают государственные институты, то есть опосредованная, как бы окаменевшая государственная мораль".

Соглашусь я и в том, что "революции… сметают посреднические структуры, обнажая на очень короткий исторический миг моральную сердцевину государственности".

Данные высказывания господина Арона важны для меня потому, что, в отличие от наших западников, господин Арон не отказывается сопрягать право (и институты вообще) с моральным состоянием общества. Каково это моральное состояние, таково и право, говорит господин Арон, и я с ним в этом согласен.

Но далее господин Арон начинает восхвалять моральное состояние общества, породившее горбачевскую перестройку. Это состояние он называет "моральным отрицанием советского тоталитаризма". Господин Арон пишет: "Моральное отрицание старого режима - это отличительная характеристика действительно великих, классических революций Нового времени: английской, американской, французской".

Обратив внимание читателя на такую черту названных им революций, господин Арон начинает восхвалять и горбачевскую перестройку, которая, якобы, во всем подобна этим великим революциям.

Но разве великая революционная мотивация сводится к моральному отрицанию старого режима? Разве в ней отсутствует новый идеал и новая моральная страсть? Разве не являлись мотором революции некие представления о позитивном идеале? Причем идеале, до тонкости разработанном, соединяющем в себе жесткий рационализм и глубинные мечты народа о справедливости?

Разве в отсутствие всего этого позитивного морального содержания революция не превращается в смуту? То есть в свою противоположность?

Революция всегда ужасна. Она несет колоссальные страдания очень и очень многим. Она растаптывает судьбы невинных людей. Почти всегда вслед за нею приходят гражданские войны, разочарование, реставрации, новые революции. В силу этого многие вообще отрицают наличие в революциях какого-либо позитивного содержания. Однако такая радикально-консервативная антиреволюционность вряд ли отвечает логике исторического развития человечества.

Но для того, чтобы революция могла сыграть позитивную роль, став повивальной бабкой истории, должно сформироваться полноценное дитя. То есть представление о благом образе жизни, который будет утвержден после совершения революции. И только формирование этого нового благого образа жизни оправдывает в какой-то мере революционные ужасы.

Революционер приходит, имея в своих руках все необходимые чертежи или скрижали нового устройства. Он использует общественную страсть для преодоления сопротивления своему замыслу. Но одновременно он использует эту же страсть для построения новой жизни.

Революционная лава насыщена великой и глубоко моральной мечтой о справедливости и только потому, остыв, она может превратиться в окаменевшую государственную модель. Сохраняющую, при всей ее окаменелости, и моральное, и в целом идеальное содержание. Которое, конечно же, к одной морали сведено быть не может. И уж тем более оно не может быть сведено к негативному аспекту морали. То есть к отрицанию своих предшественников.

Разве можно оторвать работу французских просветителей над чертежами нового устройства жизни - от революционной деятельности Мирабо, Дантона, Марата, Сен-Жюста, Робеспьера и других?

Разве преуспела бы французская революционная созидательность, если бы над ней не трудились такие гении, как Дидро, Даламбер, Вольтер?

Разве смогла бы французская революция хоть отчасти преодолеть свое негативистское разрушительное начало, если бы революционеры не знали почти наизусть того же Монтескье с его "Духом законов"?

И разве все это не очевидно? И разве не очевидно, что восхваление и оправдание нашей перестройки и расстрела Ельциным собственного парламента адресует не к прошлому, а к будущему? Что так моделируется - именно моделируется - новая волна абсолютного морального негативизма к тому, что происходит сейчас, и что эту волну абсолютного морального негативизма многие уже называют "перестройкой-2".

Сравнение перестроек с подлинно великими революциями, видимо, должно преодолеть в российском обществе то глубокое отвращение перед состоявшейся смутой, которое препятствует нашему скатыванию в пучину новой смуты, и пригласить общество катиться в эту пучину под громогласные возгласы о моральном несовершенстве всего наличествующего.

Меньше всего я хотел бы оправдывать эти моральные несовершенства или даже преуменьшать их. Но давайте на примере, предложенном господином Ароном, порассуждаем о том, чем же отличается смута от великого революционного ужаса, несущего с собой и новую надежду, и новую созидательность.

Я уже сказал о том, что первое отличие революционера от смутьяна - это наличие позитивного идеала. Причем идеала, отвечающего глубоким народным чаяниям, созвучного новым историческим тенденциям и глубочайшим образом проработанного. Но революционер несет с собой не только моральную позитивность этого совокупного текста, написанного на его революционных скрижалях. Он несет с собой еще и личную моральную позитивность.

Революционер не просто бичует пороки свергаемых им властителей. Он утверждает свою несопричастность этим порокам. Революционер говорит массам: "Наши властители погрязли в роскоши и гульбе. Они безответственны и безграмотны. Они потеряли способность управлять ситуацией". Массы видят, что революционер прав. Или же их убеждают в том, что он прав, в данном случае это не так важно.

Говорила ли Мария-Антуанетта, что если у бедняков нет хлеба, они должны кушать пирожные, или не говорила… В любом случае аристократический двор накопил совокупность вполне реального морального негатива и к этой совокупности что-то могло бы, вдобавок, пропагандистски прилеплено. Но даже прилеплено оно могло быть только потому, что реальный моральный негатив наличествовал.

Но сказав массам обо всех пороках властителей, революционер этим не ограничивается. Он приносит массам не только идеальный текст, идеальную проповедь, идеальные чертежи новой высокоморальной жизни. Он приносит массам еще и себя как высокоморальную личность. Подлинный революционер усмиряет гордыню своего "я" тем посланием, которое он воплощает в жизнь. Он ставит это идеальное послание выше своих амбиций. Он готов умереть за это послание. И потому он революционер, а не смутьян.

С каким своим морально-позитивным революционным посланием пришли к народу Горбачев и Шеварднадзе, которых господин Арон ставит на одну доску с Кромвелем и Робеспьером?

И с каких это пор великие революции возглавляются королями? Великие революции королей свергают. Да, перед этим короли могут начать либеральные реформы. Во Франции подобные попытки связаны с именем крупного экономического реформатора господина Неккера. Но осуществляют-то революции люди из новой социальной среды. Ведь не герцог же Орлеанский реализует новый позитивный моральный идеал!

Что же это за революция, в которой победителями являются высшие представители дореволюционного сословия? Когда и в какой революции движущей силой были ренегаты? Я сейчас не обсуждаю качество этого ренегатства. Я говорю об очевидности ренегатства как такового.

И Горбачев, и Яковлев, и Шеварднадзе, и Ельцин - это ренегаты в строго научном смысле этого слова. То есть это революционеры-короли (или же короли-революционеры). Что это за новый феномен Людовика XVI, не гибнущего на гильотине, а триумфально наслаждающегося переходом от роялизма к республике? Ведь нельзя же не видеть, насколько этот феномен беспрецедентен. Нельзя не понимать, что этот феномен не имеет абсолютно никакого отношения к великим революциям, упомянутым господином Ароном. Но что он поразительно совпадает с тем, что характерно для смуты.

Стоит почитать Карамзина или пушкинского "Бориса Годунова".

Моральная критика - и оседлывающие ее бояре Шуйский, Воротынский. 

Моральная критика - и военный предатель Басманов, всем обязанный своему благодетелю, детей которого он беспощадно уничтожает.

Моральная критика - и циничный, двуличный мошенник, паразитирующий на иноземных сплетнях и отчаянии народа.

Моральная критика - и распутные, хищные, беспощадные иноземные оккупанты.

Можно по-разному относиться к Робеспьеру или Кромвелю. Но они никоим образом не были пропагандистами вседозволенности, сексуальной распущенности, идеи обогащения всеми возможными средствами. Они говорили о справедливости, служили справедливости и утверждали новый моральный порядок вещей.

А какой моральный кодекс провозгласил и утвердил Ельцин? Моральный кодекс хищнической олигархии?

О каком самоограничении власти говорит господин Арон? И кому это он говорит? Он говорит это родителям детей, погибших в парламенте, который Ельцин расстрелял из танков? Какое отношение к самоограничению имеет желание Ельцина спрятать концы в воду и уйти от расследования всего, что связано с расстрелом нашего парламента? Ведь до сих пор расследование не проведено!

И чем, кроме желания сохранить власть и обогатиться, мог быть порожден ельцинский указ №1400?

Сокрушительная моральная критика была обрушена на коммунистическую номенклатуру, которая якобы жила в условиях неимоверной роскоши. К 2012 году общество все уже понимает. Оно понимает, что у Молотова на сберкнижке были скудные сбережения, что члены брежневского Политбюро не имели и этих сбережений, что тогдашняя моральная критика была основана на чудовищных преувеличениях. И что результатом этой критики стала эволюция Ельцина от поездок на трамвае и ботинок фирмы "Скороход" - к беспрецедентному олигархическому режиму с его вопиющей оргией богатства. И к чудовищной всеобщей бедности.

Не это ли все запустило страшные процессы нарастающей общественной деградации? И не является ли новая волна моральной критики, критики, опять лишенной всякого серьезного позитивного содержания, - желанием усугубить деградацию общества?

Но тогда о каком праве можно будет говорить? О праве пещерного человека, вооруженного ядерной дубинкой? Сначала господин Арон и его коллеги раз за разом будут к этому подталкивать тех, кого они считают туземцами. А потом они будут ужасаться результату и усмирять туземцев? При этом реальным содержанием происходящего и в начале, и в конце будет вывоз из России гигантских ценностей, ограбление народа и оргия богатства нуворишей. Наглецов, постоянно поучающих ограбленный народ и убеждающих этот народ в том, что благо - это отсутствие морали. Такое моральное содержание нам предлагается воспроизвести?

Я подробно знакомился с американскими работами, посвященными управляемому хаосу. Это интересные работы. Подумав над статьей господина Арона, я сделал для себя вывод, которым хочу поделиться с обществом. Вывод этот таков: В ХАОСЕ НЕТ МОРАЛИ.

Если смута - это хаос, то в ней морали нет. У нее нет морального ядра. У нее нет морального содержания. Она основана на лжи. И рождает ложь. Этим она отличается от подлинных революций, которые я отказываюсь восхвалять, но в которых моральное позитивное содержание присутствует.

В 1993 году я сделал все возможное для того, чтобы Ельцин своим указом №1400 и последующими кровавыми действиями не подорвал в обществе моральные основания права. Я понимал, что если моральные основания будут подорваны, то права не будет. Но сколько же людей тогда возжелало подрыва моральных оснований права! И теперь именно эти люди сетуют на отсутствие права в России, никак не связывая такой результат со своими тогдашними словами и действиями, породившими все негативы нынешней ситуации!

В России издревле литература была мощнейшим моральным источником. Герой Достоевского Родион Раскольников говорит Соне Мармеладовой, признаваясь в убийстве старухи-процентщицы: "Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя навеки!.."

Насколько выше этот герой всех тех, кто убил моральные основания российской демократии, убил моральные основания российского права и потом сетует на несовершенства этой демократии, этого права… И, сетуя, уже затачивает новый топор для нового убиения.

Я испытал на себе, что такое способность Ельцина (а также очень многих других) проявлять "властное самоограничение" в том, что касается судьбы своих оппонентов. Но разве во мне дело? Разве может быть мораль в обществе, если внутри элиты власть будет самоограничиваться тем или иным способом, а по отношению к простому человеку проявлять неограниченный самодурский норов? Живем ли мы для себя или для своих простых соотечественников? И где проходит грань между самодурством (Ельцин очень любил использовать слово "опала") и моралью? Есть ли в самодурстве мораль?

Но как бы существенна ни была данная моральная нюансировка, намного важнее другое. Кризис моральной позитивной легитимности элиты как таковой. И попытка самой этой элиты подменить отсутствие позитивной  моральной легитимности - пафосом неискренней моральной критики.

Разве не так же поступала эта элита, например, в эпоху хрущевских разоблачений Сталина?

Разве не к этому сводились ее игры при Горбачеве и Ельцине? Разве не этим же она занимается сейчас?

Мы живем не для себя. И не своей судьбой меряем происходящее на нашем веку.

Осознавая всю губительность событий 1993 года, я и в 1994 году, и впоследствии отказался присоединиться к силам, мечтающим о новой перестроечной смуте. Потому что нет, повторяю, морали в хаосе. Наш народ убедился в этом на горьком опыте. И будет давать отпор хаосу, под какими бы масками он ни скрывал свой античеловеческий, антиисторический, антиобщественный и антиправовой лик.