Новости

12.11.2014 00:10
Рубрика: Общество

Бремя больших ожиданий

В 1999 году, выступая в столице ФРГ на высоком собрании Европейского Вещательного Союза, посвященном 10-летию падения Берлинской стены, я произнес грустную речь. Боюсь, что она не потеряла своего смысла и поныне. Разве что существо проблем, открывшихся через четверть века после этого великого, поистине исторического события, стало еще более невеселым. Увы, в истории довольно часто большие ожидания завершаются еще большими разочарованиями.

В начале ноября 1989 года вместе со своими коллегами из редакции литдрамы Центрального телевидения СССР я вел длинные беседы с Петером Штайном в его театре на Ленинер платц в Западном Берлине. После своих гастролей с чеховскими "Тремя сестрами" в СССР он стал одним из самых любимых зарубежных режиссеров, которого величали чуть ли не наследником Станиславского и Немировича-Данченко. Все мы были влюблены в этот поистине выдающийся спектакль, который действительно заставлял вспомнить об истоках искусства Московского Художественного театра. "Эпоха канунов" отражалась в нем совсем не исторической, а глубинно современной интонацией. Будущего опасались, но были готовы приветствовать его приход, - какие бы катастрофы ни ждали впереди. Словом, режиссеру Светлане Немчевской, редактору Лали Бадридзе и мне (в качестве автора всей этой истории) поручили сделать телевизионный фильм о Петере Штайне.

Мы снимали штайновские репетиции "Роберто Зукко", пьесы молодого французского бунтаря Бернара-Мари Кольтеса, который умер 15 апреля 1989 года, спустя несколько дней после своего сорок первого дня рождения. Штайн грустил о нем - Кольтес был очень обаятельным человеком, во многом повторившим судьбу своих анархиствующих героев, не умеющих жить в упорядоченном обывательском мире... Штайн неизменно считал, что, приходя в театр, актер должен очиститься от всего суетного, чем он живет в повседневном мире, от груза информационной сиюминутности, - дыхание грядущих перемен добиралось до всех без исключения. Как мы ни старались погрузиться в работу, жизнь подбрасывала такие повороты событий, которые, порой, и представить себе было невозможно. Однажды ноябрьским утром в Берлине, столице ГДР, мы подошли к пограничному пункту на Фридрихштрассе, чтобы отправиться дальше на съемки в Западный Берлин. Молодой пограничник, едва взглянув в наши паспорта, жестом показал, что мы можем переходить границу. Но мы, бдительные советские командированные, потребовали, чтобы он поставил соответствующий штамп, - без подобной отметки в паспорте мы бы никогда не смогли доказать, что были в капиталистическом мире. Ну а кроме того, нам надо было возвращаться обратно в ГДР - как нас туда пустят, если нет пограничной отметки о том, где и когда мы покинули форпост социализма. Словом, мы начали перепираться с молодым парнем, который, по-моему, был удивлен не меньше нашего. Честно говоря, я не поверил и вышедшему на наш гвалт старшему пограничнику, который долго уверял нас, что границы больше нет и никакие отметки в паспортах не нужны. Но выбор был невелик - или Западный Берлин, или психиатрическая лечебница в ГДР. Холодея от ужаса и чувствуя себя изменниками Родины, мы все-таки выбрали первое. В этот вечер мы снимали в театре Хеббель-ам-Уфер, которым руководила Неле Хертлинг, умная, энергичная, полная юмора и поэзии. В тот вечер на сцене ее театра любимые актеры Петера Штайна читали стихи Гёте и Гейне. Мы рассчитывали, что после поэтического представления мы успеем поговорить с Отто Зандером и Юттой Лампе. Не случилось. Спектакль еще не закончился, когда Неле вытащила меня в фойе, где нас ждала Кристина Бауэрмайстер, в ту пору сотрудница дирекции Западноберлинских фестивалей, отвечавшая за связи с Советским Союзом, - мы были знакомы еще с конца 70-х годов. На ее лице отразился восторг, смешанный с удивлением, будто она до конца не верила в то, что говорила нам с Неле: "Берлинской стены больше нет!.." Она говорила это шепотом, потому что в зале еще читали стихи. Но шепот этот звучал словно залпы "Авроры". Еще до полуночи мы были около Стены, а потом на Стене. Мы обнимали незнакомых людей, пели, смеялись, пили, отхлебывая из разных бутылок... Казалось, в ночном небе звучит бетховенская "Ода к радости", и шиллеровские строки доходят до небес! Эта ночь с 8-го на 9-е ноября 1989 года переменила Европу, мир, нас, в нем живущих. Эта ночь и последующие дни были озарены вспышкой прекрасного романтического идеализма, благородными зарницами великой иллюзии! Но уже через год, а тем более через десять и двадцать пять лет стало ясно, что Запад и Восток были интереснее друг другу, когда мы разглядывали незнакомое бытие в дырочки, просверленные в железном занавесе. Знаменитый анекдот 90-х о том, что марксисты-ленинцы все наврали про коммунизм, но были абсолютно правдивы в своих рассказах о капитализме, - отражал горечь разочарований в реальности. Мы полагали, что, разрушив Стену, мир станет единым и счастливым, однако, перефразируя Ильфа, можно было сказать, что Стена исчезла, но люди от этого не стали намного счастливее. Потому что возникли другие стены, незримые и трудно разрушаемые. Мы бредили единством человечества, но оказались непохожи друг на друга. И нужно прикладывать все новые и новые усилия, чтобы добиться понимания. Нет-нет, не для того, чтобы простить. А просто чтобы понять, чего мы друг от друга хотим. Завышенные ожидания всегда становятся бременем. Но как прекрасна пора еще не осуществившихся желаний!

Общество История Падение Берлинской стены Колонка Михаила Швыдкого
Добавьте RG.RU 
в избранные источники