Новости

10.10.2016 10:55
Рубрика: Общество

Человек из света

Не стало великого режиссера Анджея Вайды
Умер Анджей Вайда. Ушел, тихо притворив за собой дверь в XX век. Век, ставший благодаря Вайде, Феллини, Антониони, Висконти, Бергману, Тарковскому, Куросаве, Бунюэлю великим веком кино. Этому веку еще позавидуют: такого мощного, блистательного, в высшей степени талантливого, по настоящему элитарного, интеллектуального кино в двадцать первом  мы уже не увидим. Художники такого масштаба в нынешнем кинематографе жить не могут, как не живут орлы в собачьей будке. Может быть, нынешнему веку суждено стать веком архитектуры, дизайнерской одежды, граффити, селфи, но не кино. Этот род искусства покинул последний из великих, знавших подлинную цену свету из кинопроектора на площади экрана. Словом, конец фильма, дамы и господа, конец фильма...

...Однажды теплым апрельским вечером XX века я сидел в кафе на рыночной площади прекрасного города Кракова, пил кофе и чертовски волновался. Мы договорились встретиться с моим собеседником в этом кафе, я пришел пораньше и вот теперь, ожидая его, в сотый раз перебирал вопросы, которые  намеревался ему задать. Станет ли он говорить откровенно о Валенсе, о польском социализме, о "Солидарности", о костеле? Интересно ли ему это? Ведь он (мой будущий собеседник) - великий кинорежиссер, стоящий в одном ряду с такими звездами, как Феллини, Антониони, Висконти, Бергман, Тарковский, Куросава, Бунюэль...

А вот и он. В длинном мешковатом расстегнутом плаще быстрой походкой он приближался к моему столику. Я встал, он протянул руку. "День добрый, пан Вайда, - сказал я. - Спасибо, что нашли время встретиться". Он улыбнулся: "Это вам спасибо, что решили поговорить со стариком". Мое волнение улетучилось мгновенно. С ним было очень легко, просто и интересно.

Я спросил его: "Тяжело ли Польша простилась с социализмом, не сожалеют ли люди об утраченном?" Он подумал, пригубил чашку с кофе и сказал:

Фото: Александр Саверкин/ТАСС

- Прежде всего, я думаю, что социализм не вернется в мою страну больше никогда. Система рухнула и с позором уходит в историю. В последние годы своего существования она напоминала мне чудовищ, живших на земле до всемирного потопа. Примитивная нервная система и крошечный мозг едва справлялись с управлением их гигантскими телами. Все понимали, что монстр рано или поздно рухнет, и все боялись, что, рухнув, он раздавит, уничтожит все вокруг себя. Какое счастье, что этого не случилось!

- Система рухнула, это так, - согласился я. - Но остались люди, вскормленные и сформированные ею. Эти "люди из мрамора" продолжают жить в новых, непривычных для них условиях. И не каждый к этим новым обстоятельствам сумел приспособиться. Вам не жалко их?

- Вы правы, - ответил он, - я понимаю их, мне их жаль. Хотя их в Польше не большинство. По ряду причин наш переход к новой жизни оказался куда менее болезненным, чем в России. Вы спрашиваете почему? Потому хотя бы, что мы меньше, чем вы жили в условиях социализма, этот строй гораздо меньше, чем у вас деформировал нашу экономику, социальную и духовную жизнь народа. Ну, например, у нас никогда не было колхозов, таких, как у вас, и крестьянство оставалось относительно свободным. Красное колесо коллективизации никогда не катилось по польской земле. Второе, очень важное с моей точки зрения обстоятельство, сохранившее полякам свободу духа даже в тоталитарных условиях, - это костел, польская церковь. Она никогда не была подчинена Москве, в отличие от партийного руководства. Под сводами польского костела даже в самые трудные времена всегда теплился огонек свободомыслия, истинных христианских ценностей. Очень важно и то, что частная собственность даже при социализме никогда не была разрушена в Польше до основания. Вот здесь, на рыночной площади Кракова, всегда продавали прекрасные цветы. Те, кто их выращивает, и по сей день покупают семена в Голландии. Когда-то их заставила это сделать жизнь, нормальные рыночные условия конкуренции, в результате которой выиграли простые люди: теперь они всегда могут купить на рыночной площади Кракова лучшие в Польше цветы. Мы поговорили о его фильмах и о том, почему он предпочитает работать в театре, а не на съемочной площадке.

Фото: Алексей Филиппов/ИТАР-ТАСС

- Знаете, - сказал он, - я как-то смотрел "звездные войны", этот детский фильм, и поймал себя на интересном ощущении: картинка в этом кино менялась как раз в тот момент, когда кадр начинал надоедать. То есть режиссер максимально учитывал психологические особенности человеческого восприятия и создал продукт комфортный, удобный и не утомляющий. Как, например, хорошие ботинки или мягкое глубокое кресло. Это идеальный продукт для человека, который лежит на диване перед телевизором с пультом в руках. Как только ему начинает надоедать одна программа, он легким нажатием кнопки переключается на другую, надоест другая - он на третью. И так до бесконечности. Смена кадров, монтаж современного американского фильма, его ритм словно сделаны человеком с телевизионным пультом в руках. Современное американское кино - это идеальный товар для телевизионного человека, который не привык уставать, душа которого не хочет и не умеет работать. Этот товар ничем не отличается от добротной одежды или вкусной пищи. Он кардинально отличается только от того, что принято считать искусством, что требует напряженной работы ума и сердца. Увы, зритель, который когда-то это умел, превратился в телезрителя с пультом в руках. Кто бы мог предположить, что этот маленький пульт уничтожит то, что совсем недавно называлось искусством кино...

Мы закончили наш разговор, когда над центральной краковской площадью уже сгустились сумерки и зажглись фонари. Несколько дней подряд на этой площади с раннего вечера стояла длиннющая очередь. Как вы думаете, за чем? Очередь стояла к телескопу, который кто-то выносил на площадь каждый вечер, как только стемнеет. В течение тридцати секунд любой желающий мог посмотреть на комету, висевшую хвостом вверх в краковском небе. Мы с Вайдой стояли в этой очереди, глядели на небо и говорили о том, что, в сущности, не так все грустно, если в сегодняшней жизни очереди выстраиваются не только к голливудским звездам, но и к настоящим.

Мне придется добавить к этому, что с сегодняшней ночи звезд на небе стало больше. На одну.

Из делового завтрака "РГ"

Анджей Вайда: Стоит долго жить...

Однажды Анджей Вайда побывал в гостях у "Российской газеты" - накануне премьеры своего спектакля "Бесы" в московском театре "Современник". Это был один из наших самых памятных "Деловых завтраков" "РГ", фрагмент которого мы приводим сегодня.

Пан Вайда, от каких мифов Россия и Польша должны освободиться в восприятии друг друга?

Анджей Вайда: Надо освободиться от тяжелой ноши прошлого. Не стоит думать, что эту ношу легко устранить. Но нам необходимо это сделать. Культура, искусства, наука - хороший мост. С него можно было бы начать. Те учреждения, которые с 45-го года служили этой цели, сейчас потеряли свой смысл. И обязанность наводить мосты несет каждый из нас.

Вы провели эксперимент: через Интернет обратились к гражданам своей страны и попросили прислать самый актуальный сюжет, по которому они поручают своему Анджею Вайде снять фильм. Пришло более 700 историй. Ни в одной из них не было речи о политике и религии. Про что люди просят Вайду снять современное кино?

Анджей Вайда: Я был удивлен и растроган тем, что человеку в мои годы вообще делают какие-то предложения. Картина, в которой действие происходит сегодня, еще не показатель ее современности. Современный фильм показывает нам то, что происходит на самом деле. Недавно в нашей киношколе я предложил тему симпозиума, как у Лермонтова - "Герой нашего времени". Кто он? Это очень трудный вопрос. Можно предположить, что это бизнесмены или биржевые дилеры. У нас в Польше были такие фильмы. Но не они герои нашего времени. Бедный человек тоже нет. Не только потому, что он не влияет на происходящее, он часто отрицательно влияет. Он хочет остановить убегающее время.

О, если бы я знал, где герои нашего времени...

Ваш приезд, связанный с постановкой "Бесов", это уже второе возвращение в "Современник"...

Анджей Вайда в редакции "Российской газеты". Фото: Сергей Куксин

Анджей Вайда: Я даже не задумывался, принять приглашение или нет. Ведь это мои друзья. Я знаю, что многое переменилось с 1972 года, что часть артистов разошлись по другим театрам. Но Галина Волчек продолжает им руководить, и я разделяю ее взгляды на то, какую роль должен играть театр в обществе. Сегодня есть сильная тенденция создавать элитарный театр, театр, который обращается к тому, а не иному зрителю. Мне всегда казалось, что театр должен опираться на всех, кого он может заинтересовать. На мой взгляд, европейский театр, а русский театр в наивысшей степени является европейским, это театр слова. Мы наследники греческого театра: нам нужна пьеса, произведение, в котором со сцены слышится слово. Театр, когда живой человек стоит напротив зрителей и оживляет слова своего автора. А режиссер тот, кто организует это мероприятие. Существует театр, в котором режиссер обходится без автора. Такие явления были и они возможны: у нас был театр Тадеуша Кантора - это его гений, его творение. Но театр, о котором мы говорим, называется репертуарным театром.

В вашей первой постановке "Бесов" в Старом театре в Кракове вам важна была мысль Достоевского о том, что во времена перемен появляется множество людей, которые боятся показаться недостаточно либеральными, прогрессивными, и что из этого страха рождается волна террора и революции.

Анджей Вайда: Так написано у Достоевского. Как только "Бесы" были изданы, они получили отрицательные отзывы со стороны тех, кто представлялся прогрессивным. Потому что Достоевский обратил свое послание именно против них: он показал, что это очень легкий материал для манипуляций...

Когда я впервые ставил "Бесов" в Польше, я обошел четыре театра и только в пятом нашел директора, который согласился принять мою постановку. Тот спектакль почти 14 лет стоял в репертуаре. И за эти 14 лет телевидение ни разу не попросило записать его. Если бы тогда я мог привезти в Москву моих "Бесов", то сегодня я ставил бы здесь нечто другое. Этот спектакль моя первая встреча с Достоевским, который сыграл колоссальную роль в моей жизни. Все самое важное о людях, о себе, о мире я узнал, работая над Достоевским. И, наверное, лучшее, что у меня получилось в театре, это три постановки по Достоевскому.

А что вы узнали о себе, работая сегодня в Москве над этим романом?

Анджей Вайда: Это очень хороший вопрос. Во-первых, я никогда даже не думал, что такое произойдет. Что мы будем в Москве сидеть за столом и беседовать о Достоевском. Так, как мы беседуем. Что я смогу показать русским зрителям этот спектакль. Что русские актеры словами Достоевского по-русски будут обращаться ко мне. Надо долго жить, и стоит долго жить, чтобы дождаться...

Человек из времени

Это интервью было взято у Анджея Вайды в 2010 году накануне визита Дмитрия Медведева в Варшаву.

Российская газета: Пан режиссер, у вас огромный опыт по части польско-российских отношений в чисто человеческом плане...

Анджей Вайда: Это правда! Мое знакомство с вашей страной началось с самого первого фильма. Моя первая картина "Поколение" была показана в 1955 году в Москве в кинотеатре "Ударник". Тогда я впервые встретился с несколькими советскими режиссерами старшего поколения, которых я до этого знал по их фильмам. Андрей Тарковский и Андрей Кончаловский в тот момент еще учились в институте кинематографии, так что с ними я познакомился позже. В тот первый приезд в Москву я сделал для себя открытие, что советские режиссеры в те времена жили под гораздо большим давлением и страхом, чем мы, когда снимали свои картины. Для меня это имело большое значение. Я расскажу вам историю, которая меня поразила. Мне рассказали тогда, что кинорежиссер Александр Довженко во время съемок своей картины "Мичурин" на "Мосфильме" успел посадить яблоневый сад. Съемки шли так долго, что деревья успели подрасти. И когда фильм был закончен, ему сказали: "Либо вырезаешь такие-то сцены из фильма, либо мы уничтожим твой сад". Когда я приезжал в Москву и встречался со своими друзьями, они рассказывали мне о жизни советских артистов. И должен вам сказать, что это меня многому научило, я многое узнал о жизни.

РГ: Вас можно считать нашим театральным режиссером...

Вайда: Да, я работал для театра "Современник". Это была интересная история. Сначала было предложение поставить Макбета. Но оказалось, что его невозможно, как тогда говорили, "пробить". (Потом над ним начал работать литовский режиссер, но на генеральной репетиции цезура остановила этот спектакль, и от него осталось большое ведро специально сделанной крови. Так что можно сказать, что после Макбета осталось ведро крови для меня.) Нас попросили поставить что-нибудь другое. И мы выбрали американскую пьесу "Как брат брату" о солдате, который возвращается из Вьетнама и не может найти себя в американской реальности. Мы поставили этот спектакль, актеры от всего сердца в нем сыграли, и мы имели некоторый успех.

Фото: Репродукция Фотохроники ТАСС

РГ: Как вам работалось в те времена в Москве?

Вайда: Проше пани, я вам расскажу еще одну историю. Только в Москве может произойти что-либо подобное. Работаем над спектаклем "Как брат брату", дело идет к премьере, до 12 ночи какие-то репетиции, что-то еще. И вот уже после полуночи мы выходим из театра и я вижу, что в это время у здания театра еще толпятся люди. Я спрашиваю: "А что они тут делают среди ночи?" Мне говорят: "Ну, так они узнали, что у тебя выходит спектакль, и ждут билеты". Нет, не было и не будет театра, зрители которого так стремятся участвовать в культурной жизни, так в ней нуждаются, и готовы идти ради этого на жертвы. Меня это больше всего тронуло. Надо сказать, что "Современник" был театром, в который мы и до этого старались ходить, ведь этот театр на фоне других был настоящим современником. Галина Волчек искала новый репертуар, пьесы специально писались для нее, актеры старались играть по-другому, она обращалась к американскому материалу, что было в Москве редкостью в то время. Я видел ее спектакль "Двое на качелях" Уильяма Гибсона, а я эту пьесу ставил в театре "Атенеум" со Збышком Цыбульским и Эльжбетой Кемпиньской. Мне была интересна ее интерпретация. К тому же Галина Волчек прекрасная актриса, я видел ее в нескольких спектаклях: она играет смело, отважно. Я когда-то думал, что мы встретимся и она у меня сыграет, но оказалось, что это невозможно - она уже не выходит на сцену. Да и жизнь наша коротка, если бы была длиннее, то мы бы все успели.

РГ: Не так давно вы поставили "Бесов" в руководимом ею театре.

Вайда: Да, и я был счастлив. Это - одна из постановок, которую я больше всего ценю из всего того, что сделал. В Польше боялись "Бесов" - ну просто бесов боялись. Четыре варшавских театра не хотели их ставить. Уже пятый - и то в Кракове - отважился. Я рад, что спустя много лет удалось перенести эту постановку на русскую сцену и показать ее московским зрителям.

РГ: Как вы объясняете любовь русских к польской культуре?

Вайда: Думаю, это прежде всего объясняется тем, что в те времена то, что шло из Польши, воспринималось как будто бы с Запада. Многие интеллектуалы, даже некоторые великие поэты, учили польский язык, чтобы иметь возможность читать нашу прессу и ориентироваться в том, что происходит в мире. Из Польши новости доходили, а из-за Берлинской стены - уже нет. Приезжал польский театр, показывали польский фильм, выходили польские книги - для русских это было заменой западного мира. Но надо сказать и о том, что польские спектакли и фильмы, которые тогда появлялись в Советском Союзе, - это была Польша. Это были сигналы, которые мы посылали - кто мы, как нас зовут, на чем мы стоим.

Фото: Рудольф Алфимов/РИА Новости

РГ: Даниэль Ольбрыхский в своем интервью "РГ" рассказывал о дружбе, даже братстве польских и русских деятелей культуры...

Вайда: Все это чистая правда. К сожалению, этой дружбе пыталась мешать советская система, которая не хотела, чтобы одно смешивалось с другим. Например, когда Андрей Тарковский, будучи студентом ВГИКА, хотел поработать моим помощником на фильме "Канал", нам сказали: "Ну нет, молодой русский режиссер не будет ассистентом у польского режиссера, это невозможно". И у этой истории есть продолжение. Позже, когда Тарковский начал готовиться к съемкам фильма "Андрей Рублев", ему пришла в голову идея, чтобы я сыграл Христа в небольшом эпизоде. Ему сказали: "Польский режиссер? В советском фильме? Христа? Нет, это невозможно." Вообще, самые большие проблемы начинались, когда мы хотели снять советских актеров в русских сценах. Тут был самый строгий контроль, цензура. Но мы были молоды, у нас все было впереди. К тому же, мы понимали, что нашим русским друзьям труднее. Все пережили страшную войну. Гриша Чухрай говорил мне: "Я столько раз был ранен, что больше лежал в госпитале, чем воевал на фронте". Мне повезло, что в России люди мне доверяли. Например, в музее Пушкина для меня открыли сокровища, которые хранились в запасниках. Никому другому их бы не показали, но, поскольку они знали, что для меня это чрезвычайно важно, то мне показали.

РГ: Вы часто бывали здесь в советское время?

Вайда: Нет, тогда же нельзя было приехать просто так. Я приезжал на Московский кинофестиваль, на показы своих фильмов, но это всегда зависело не от меня. Помню, как в 1955 году (Сталин уже умер, но дух его жив) я приехал в Москву и обнаружил, что ночью весь город темный, но в некоторых зданиях горит свет. Я спросил: "А почему свет горит?" Мне ответили: "Они ждут звонка Сталина". Вот такая метафизика этой удивительной страны, такой нет нигде в мире. Я многим обязан своим постановкам "Бесов" и "Идиота" Достоевского. Это приблизило меня даже не к литературе, а к живым людям, которых описал Федор Михайлович Достоевский, иногда даже более живым, чем те, кого встречаешь в жизни.

РГ: А теперь?

Вайда: Ну а теперь у меня уже нет столько энергии. Хотя меня очень интересуют эти фантастические перемены. Мы с женой - Кристиной Захватович - были 9 мая этого года на Параде на Красной площади. Для меня это было очень интересно и поучительно. И я счастлив, что фильм "Катынь", про который говорили, что его вообще не покажут в российских кинотеатрах, вдруг показали по телевизору и, как мне сказали, 14 миллионов телезрителей его посмотрели. Я не ожидал этого. Ведь дело не в том, что это мой фильм, а в том, что это - часть процесса, который для русских очень труден и важен, потому что подразумевает какую-то оценку Сталинского периода. И вдруг появляется польский фильм, который что-то об этом говорит. Для меня это было очень важно.

РГ: Для многих это было сигналом о потеплении отношений между нашими странами.

Вайда: И я тоже так это понял.

РГ: А почему именно сейчас?

Вайда: Когда-нибудь этот момент должен был настать. Да, молодежь живет своей жизнью и оставляет прошлое позади. Но еще живы очень многие люди, которые не хотят перечеркивать свое прошлое. И это очень трудный и болезненный процесс, свидетелями которого мы являемся.

Фото: Алексей Витвицкий/РИА Новости

РГ: На ММКФ в 2009 году на премьере вашего фильма "Аир" люди сидели в проходах, на ступеньках, и это напоминало ажиотаж вокруг ваших фильмов в советские времена...

Вайда: Ну, видите, а в Польше мы не могли завлечь людей в кинотеатры. Особенно по сравнению с тем количеством людей, которое посмотрело "Катынь". Такое скромное, камерное кино как "Аир" у нас собирает гораздо меньше зрителей. Но в советское время ситуация была другой. Тогда ваш зритель был лишен возможности смотреть то, что хочется, поэтому каждая новинка была востребована. Людей объединяло какое-то исключительное знание: "Ты видел? Я видел. А ты видел? И я видел." И так появлялась своего рода "аристократия искусства". Ну а сегодня все доступно и в России, и в Польше. Но у вас остался тот прекрасный зритель - я встречался с этими людьми в Москве, в Петербурге, в других городах.

РГ: А в чем, по-вашему, секрет популярности Анджея Вайды в России?

Вайда: Мне кажется, что это - эхо фильмов "Канал" и "Пепел и алмаз". Такие картины не могли быть сняты в те времена в СССР. И мои русские друзья смотрели на меня, как на человека, которому удалось сделать больше, ведь в России они не могли затрагивать темы, которые мог затронуть я. Они могли бы сделать фильмы лучше моих, но у них не было такой возможности.

РГ: Сегодняшнее российское кино вам нравится?

Вайда: Мне не удается смотреть столько лент из России, сколько мне бы хотелось. Последнее, что я видел, был "Морфий" Алексея Балабанова. Это прекрасный фильм. Прекрасный! У меня даже сердце забилось быстрее. К счастью, есть возможность у польского зрителя смотреть кино из России. Частично - в кинотеатрах, частично на фестивалях, таких как "Спутник". Каждая дорога для этих фильмов на польские экраны хороша. И молодежь всегда ходит в кино. Не бывает такого, что в Варшаве появляется российский фильм, и на него никто не идет. Да вы и сами видели - на "Спутнике" зал был заполнен до предела.

РГ: Какой фильм вы еще не сняли?

Вайда: Я думаю о фильме о Лехе Валенсе. Это - моя тема. Но увидим, что будет дальше.

РГ: А когда в Россию?

Вайда: Пока не знаю. Но мне всегда приятно встретиться с прекрасными русскими режиссерами, актерами, а главное - с русскими зрителями. В России удивительный зритель. Стоит работать, тратить огромную энергию и большие идеи, если знаешь, что этого кто-то с нетерпением ждет. Не актеры ждут, не театр - ждет зритель. А ваш зритель - это что-то фантастическое. Это совершенно особенная категория удивительных людей, которые испытывают потребность встречи с хорошим кино и театром. Я был счастлив для них работать.

Фото: РИА Новости

Вайда о фильме "Катынь": Я корил себя за то, что не снял его раньше

В воскресенье вечером на 91 году жизни скончался польский режиссер и сценарист Анджей Вайда. Об этом сообщило польское телевидение.

Создатель таких знаковых фильмов, как "Пепел и алмаз", "Катынь", "Канал", "Все на продажу", "Человек из мрамора", "Человек из железа", "Дантон" в 2011 году в своем плотном графике он нашел время для интервью "РГ". Напомним несколько цитат из той встречи:

О демократии

"Сегодня я наблюдаю за процессом, который движется медленнее, чем мы думали (но мы были оптимистами) - я говорю о процессе движения в сторону демократии, к стране, которая руководствуется разумом, которой управляют люди, чувствующие ответственность за свои решения. Мы пошли по этому пути, но оказалось, что он более тернист и труден, чем я думал".

О фильме "Катынь"

"Я корил себя за то, что не снял этот фильм раньше. Тем более что у меня была такая возможность - столько лет не было цензуры, давления, лжи. Но благодаря тому, что этот фильм опоздал, тому, что он только сейчас вышел на экраны, случилось то, чего никто не ожидал - этот фильм был показан в России. И больше того: этот фильм был дважды показан по российскому телевидению, и его посмотрели 12 миллионов зрителей! На мой взгляд, это одно из самых больших достижений моего кино. Как и то, что Россия ищет какой-то выход из той эпохи - советской эпохи - и мой фильм в каком-то смысле участвует в этом процессе. Подтверждением этого является орден, который вручил мне президент России, и который я считаю одной из важнейших наград".

О современной литературе

"Современная литература мало интересуется сегодняшней реальностью. Она в основном интересуется собой. Писатели пишут, чтобы писать. Они не представляют современность так, как это делали писатели после войны. "Пепел и алмаз", "Летна" - все эти фильмы снимались по рассказам. Те рассказы были написаны с акцентом на героев, определенную идеологию... А сегодня у меня складывается впечатление, что литература - это набор слов. Это не подходит для переноса на экран".

О книгах, изменивших жизнь

"Я за свою жизнь прочитал много книг. Не могу назвать одну. Посмотрите - все мои фильмы разные. И все они в той или иной степени - отражение того, что я читал".

Анджей Вайда будет похоронен в Кракове

Польский режиссер Анджей Вайда будет похоронен на Сальваторском кладбище в Кракове, пишет ТАСС.

Церемония будет носить семейный характер. Об этом рассказал мэр Кракова Яцек Майхровский.

Сообщается, что похороны пройдут на следующей неделе, но точная дата пока не назначена. Прощальная месса состоится в местном костеле святой Анны, также запланирована встреча в память о Вайде в Музее японского искусства и технологии Манггха в Кракове.

Вайда в равной мере был и поэтом, и гражданином

Символично, что последним законченным фильмом Анджея Вайды стала драма "Валенса. Человек надежды" (2013), в которой Вайда - пожалуй, главный польский режиссер XX века - аккуратно, старомодно и торжественно рассказывает биографию, возможно, главного польского политика XX века. Биография выходит отнюдь не панегириком, однако симпатии режиссера тут, конечно, полностью на стороне главного героя.

Поздний Вайда вообще был убежден в том, что художник не должен скрывать свои политические симпатии, что образ автора, сидящего в башне из слоновой кости и свысока наблюдающего за тем, что происходит в мире, не имеет ничего общего с действительностью. Напротив - в судьбоносные для страны эпохи именно голос творческой интеллигенции должен звучать громко и отчетливо, а ее действия быть нравственным ориентиром для нации. В частности, об этом Вайда рассуждал в одном из интервью для "Российской газеты": "Да, это наша обязанность - особенно в таких ситуациях, когда страна переходит из одной системы в другую, и когда огромную роль играет успокоение людей, разъяснение обществу, что лучшего пути, чем демократия, для нас нет. Важно только, чтобы граждане принимали участие в политических событиях. Если голосует 40-50 процентов, то это значит, что вторая половина общества демонстрирует, что она не заинтересована или не верит, что это имеет какое-то значение. Вот наша главная проблема, и интеллигенция должна играть тут главную роль - своими фильмами, книгами, газетами".

19.07.1971 Актриса Барбара Брыльска и режиссер Анджей Вайда из Польши. VII Московский международный кинофестиваль. Фото: Владимир Первенцев/РИА Новости

Свои слова он к тому времени много лет подтверждал делом. В 1981 году Вайда снял "Человек из железа" - картину о начале польского Сопротивления. В ней главный герой, журналист, получивший задание сделать компрометирующий репортаж о лидере забастовочного движения, понимает, что невозможно больше врать. Пятью годами ранее Вайда высказывается почти на ту же тему менее громко, но, быть может, более тонко - в его "Человеке из мрамора" студентка киношколы Агнешка поначалу хочет сделать бравурный фильм об ударнике социалистического труда, но чем больше она узнает о судьбе рабочего, тем меньше энтузиазма испытывает. Вайда проговаривает вроде бы очевидные вещи - свобода лучше, чем несвобода, а зазор между картинкой, которую рисует власть тоталитарной страны и реальным положением вещей настолько велик, что зачастую картинка и реальность прямо противоречат друг другу. Но в те годы режиссер должен был обладать гражданским мужеством, чтобы в условиях удушающей цензуры сделать столь честные картины, разоблачающие систему государственной пропаганды.

При этом гений Вайды, разумеется, непозволительно сводить исключительно к способности говорить правду в непростые времена. Да, большинство его лучших картин касаются трагической и противоречивой судьбы Польши в XXвеке. Скажем, его ранний фильм "Канал" (1957), с которого многие ведут отсчет появления "новой польской волны", лидером которой был Вайда, рассказывает о незавидной судьбе бойцов Армии Крайова во время Варшавского восстания в 1944 году. Ключевой символ картины - появляющаяся в финале решетка, которая мешает главным героям выбраться из канализации. Сквозь эту решетку видны воды Вислы, символизирующие такую близкую, но такую невозможную свободу. В "Пепле и алмазе" (1957), самом знаменитом фильме Анджея Вайды, действие происходит сразу после войны и описывает совершенно безнадежное состояние страны, оказавшейся между нацистским молотом и коммунистической наковальней. А уже в поздний период он закрывает - по его собственному признанию - один из своих главных гештальтов - делает фильм о катынской трагедии, во время которой когда-то погиб его отец.

Фото: Алексей Витвицкий/РИА Новости

Все эти картины - безусловно, в большой степени гражданские поступки. Но  в то же время большинство из них - тончайшей выделки поэтические произведения. Неслучайно ведь "Канал" вдохновлен стихотворением Юзефа Щепанского, а "Пепел и алмаз" назван цитатой из стихотворения Циприана Норвида, которое обреченные возлюбленные читают на надгробии в разрушенном костеле.

Просто Вайда, как мало какой другой художник, не укладывается в рылеевскую формулу "я не поэт, а гражданин" - он в равной мере был и тем, и другим.

Общество Утраты