Военкоры

Фронтовым корреспондентам 19-21 веков посвящается главная тема номера
Осенью 1993 года в Абхазии шла война. Она опустошила цветущий Сухум и курортную Пицунду. В рощах близ Гудауты и Гагры мандарины сыпались от взрывов бомб и мин: мандарины давно созрели, но их некому было убирать - все перековали орала на мечи.
Присев в низкий окопчик, мы наблюдали за позициями снайперов, пока не начался минометный обстрел. Фото: из архива Юрия Лепского
Присев в низкий окопчик, мы наблюдали за позициями снайперов, пока не начался минометный обстрел. Фото: из архива Юрия Лепского

С фотокорреспондентом, стрингером "Ассошиэйтед Пресс", молодым храбрым парнем, мы из Сухума, занятого грузинскими войсками, двигались в направлении Гудауты и скоро перешли линию фронта, успешно миновали грузинские и абхазские блокпосты. В Гудауте нас представили командиру абхазского батальона, охранявшего рубеж в направлении Гагры. Взглянув на нас, он весело скомандовал: "За мной! Идем смотреть линию фронта!". И мы пошли. Правда, по мере приближения к этой самой линии и по мере того, как редели мандариновые рощи и наши фигуры становились все более отчетливыми для грузинских снайперов, назойливая бытовая мысль о том, "что собственно я там, на этой линии фронта забыл?" становилась все убедительней.

Этак мы дошли до неглубокой линии окопчиков, за которыми простиралась широкая долина. Присев в окопчики и выставив свои тела по пояс на обозрение всем желающим, мы принялись внимательно слушать неторопливые объяснения комбата о том, где находятся огневые позиции грузинских снайперов, откуда бьют минометы и где укрыта бронетехника. Все, о чем говорил нам отважный ополченец, располагалось настолько близко, что просматривалось невооруженным глазом. И только крайне беспечный человек мог в этот момент предположить, что в отличие от нас грузинский снайпер не изучает врага глазом, вооруженным оптическим прицелом.

Не знаю, сколько бы еще продолжалась эта садо-мазохистская экскурсия, если бы "грузинские товарищи" не начали минометный обстрел. Завыли мины, содрогнулась от первого взрыва земля, зачиркали осколки и посыпались с деревьев мандарины. Теперь-то меня ничто не могло удержать на линии обороны, и я без особого ущерба для своего журналистского реноме мог бежать отсюда куда глаза глядят. Глаза мои глядели, конечно же, в мандариновые кущи. Ни до, ни после я не бегал так быстро и сноровисто.

Иногда за спиной я различал зверское пыхтение абхазского комбата.

В конце концов мы оба добежали до первого укрытия - большого полуразрушенного дома, влетели в проем дверей, плюхнулись на что-то мягкое, отдышались и огляделись.

Поразительная картина предстала нашему взору: на полу в беспорядке были разбросаны вещи, но мебель стояла на своих местах и была великолепного, дорогого дерева с прекрасной обивкой. Прямо перед нами располагался большой камин с затейливой чугунной решеткой и остатками дров во чреве. На его мраморной полке покоились остановившиеся часы из малахита. Позади роскошного дивана, на котором, как оказалось, мы и сидели, стоял (клянусь!) белый концертный рояль... Оглядев все это, я поднялся на второй этаж по деревянной лестнице, устланной мягким ковролином. Там в относительном порядке оставались две спальни, великолепная ванная комната, оборудованная джакузи и отделанная розовой плиткой....

Так я понял, что мы попали в очень богатый дом, спешно покинутый хозяевами из-за неожиданных бомбежек или минометных обстрелов. Я стал прикидывать, кто из известных людей мог жить в таком доме в Абхазии: Евтушенко? Ростропович? Искандер? Глазунов? Ардзимба? Пугачева?.. Комбат, сопровождавший меня, тоже не знал, кто хозяин. И мы принялись искать хоть какие-нибудь свидетельства, указавшие бы нам на владельца этих сокровищ. Минут через пятнадцать комбат нашел семейный альбом со множеством фотографий, которые и дали ответ на наш вопрос. Как вы думаете, мой уважаемый читатель, кому принадлежал этот дом: известному артисту, композитору, ученому, конструктору, писателю, выдающемуся спортсмену?

Нет. Он принадлежал рядовому инспектору ГАИ.

Комбат долго разглядывал его фотографию на фоне скромных патрульных "Жигулей", потом отдал ее мне и коротко заметил: "Шакал". Мы еще помолчали немного, потом поднялись с дивана и покинули этот дом. Обстрел закончился, и мы шли, стараясь не раздавить мандарины, лежавшие на земле, у нас под ногами.

...Таков был мой личный опыт работы в условиях войны. И по сей день у меня нет ни малейшего повода им гордиться. Да, в нужный момент я не покрыл себя позором. Но не проявил ни мужества, ни геройства. Мне было страшно, в чем я не стесняюсь признаться. Мне категорически не хотелось быть ни раненым, ни, тем более, убитым. И я с готовностью пожертвовал бы собственным реноме, лишь бы остаться в живых. Но главное: я и по сей день не понимаю, за что, во имя чего мне следовало рисковать жизнью, лезть под пули и заставлять себя быть героем.

Та война, как и большинство войн, сотрясающих сегодня землю, не была моей. Она гремела на чужой земле, и воевать за интересы "шакалов" с той и другой стороны - право же, не мое дело. Возможно, оттого я с уважением отношусь к профессиональной отваге моих сегодняшних коллег на сегодняшних фронтах, далеких от родины, но сердцем я с теми, кто "с лейкой и с блокнотом, а то и с пулеметом первыми врывались в города". Тем, моим далеким братьям по профессии, адреналин в кровь впрыскивали не американские горки чужих войн и не виски в барах прифронтовых отелей, а простое и ясное понимание, что ты рискуешь жизнью за свое и за своих на своей земле. И если "выпьем!", то "за победу" и "за свою газету". Кстати, не случайно видимо опыт военкоров, прошедших дорогами освобождения родины ("Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины") родил великую литературу о войне. Опыт чужих войн не создал ничего подобного. Чтобы убедиться в этом достаточно сравнить афганские сочинения Проханова и военную прозу Гроссмана и Некрасова.

Впрочем, лучше, конечно, чтобы великая литература рождалась не великими войнами, а великими прозрениями и мыслями. Но пока, к сожалению, чаще Земля бывает потрясенной минометными обстрелами и бомбежками, нежели романами и стихами.

Грузино-абхазский конфликт 1993-1994 года. Разрушенные дома в центре города Сухуми. / Владимир Вяткин/РИА Новости

Бородинское поле Андрея Кайсарова

Ранним утром 6 июня 1812 года - за шесть дней до объявления Наполеоном войны - фельдъегерь доставил в Дерптский университет (ныне город Тарту. - Авт.) секретный пакет. В пакете было письмо военного министра генерала от инфантерии Барклая де Толли с "высочайшим повелением" снарядить и отправить в Вильну, в главную квартиру первой Западной армии, профессоров Андрея Сергеевича Кайсарова и Фридриха Эбергарда (Федора Эдуардовича) Рамбаха. Профессора должны были привезти с собой два многопудовых типографских стана для русской и немецкой печати, а также двух переводчиков, четырех наборщиков и четырех печатников...

Репортерский проект профессора филологии

В университете недоумевали, а Кайсаров и Рамбах только заговорщицки переглядывались. Через три дня профессора собрали и уложили на подводах оборудование. Рамбах, имевший в Дерпте безупречную репутацию, подобрал наборщиков и печатников - самых надежных и немногословных. Утром 9 июня Кайсаров призвал слугу Никиту, и они быстро увязали стопки заранее отобранных французских, немецких и итальянских книг. Все необходимые словари и справочники уложили в карету, и обоз тронулся в путь.

Давно Никита не видел своего барина таким взъерошенным, нетерпеливым и в то же время - абсолютно счастливым.

Но зачем штабу русских войск так срочно понадобились ученые, один из которых преподавал курс "Древняя русская история в памятниках языка", а другой - философию и камеральные науки? (Камеральные науки занимались изучением способов извлечения наибольшего дохода из государственных имуществ.) До того ли было Барклаю де Толли, когда по ночам на той стороне Немана нахально горели сотни костров, готовых к вторжению наполеоновских войск? Почему вдруг о вольнодумце Кайсарове, защитившем в Геттингене докторскую диссертацию под крамольным названием "Об освобождении крепостных в России", вспомнил Александр I? И не просто вспомнил, а дал ему особые полномочия в самом сердце Русской армии!

...Все началось за несколько недель до начала войны, когда Андрей Кайсаров вместе со своим другом Федором Рамбахом предложил императору создать при армии походную типографию. Россия в ту пору ничего не могла противопоставить напористой и цветистой пропаганде Наполеона. В своем проекте ученые писали:

"Часто один печатный листок со стороны неприятеля наносит больше вреда, нежели сколько блистательная победа может принести нам пользы. Часто он действует больше, нежели несколько полков... Русским воинам не нужно самодовольство, но весьма было бы полезно, если б славные их дела не оставались неизвестными, как в их отечестве, так и вне оного. Великодушный подвиг какого-нибудь храброго, обнародованный тотчас во всей армии, побудил бы тысячи к подражанию..."

Новизна и смелость проекта состояла в том, чтобы не только растолковывать суть событий своим солдатам и офицерам, но и обратить силу слова на противника. Прежде всего на тех европейцев, кто оказался в России по воле роковых обстоятельств. Федор Глинка, вспоминая про лето 1812 года, писал: "Неаполь, Италия и Польша очутились среди России! Люди, которых колыбель освещалась заревом Везувия.., люди с берегов Вислы, Варты и Немана шли, тянулись по нашей столбовой дороге в Москву, ночевали в наших русских избах..."

Александр I поддержал идею, 5 июня приказал развернуть походную типографию, а ее начальником поставить 29-летнего Андрея Сергеевича Кайсарова.


Профессор-журналист Андрей Кайсаров

"Прочти и передай товарищу"

Первый в России филолог-славист, поэт и переводчик стал голосом Русской армии. Его "Известия из армии" отличались прекрасным слогом и достоверностью, их перепечатывали и цитировали британские газеты. Листовки, написанные Кайсаровым, были убедительны и доходчивы, поскольку молодой профессор хорошо знал не только языки, но и особенности культуры тех народов, чьи войска влились в армаду Наполеона.

В отличие от графа Федора Ростопчина, наводнившего Москву путаными и косноязычными афишками, Кайсаров не опускался в своих изданиях до оскорбительного поношения противника. Его листовки не проклинали, а увещевали.

Один из уроженцев Пиренеев писал в дневнике 19 июля 1812 года: "Находим по дороге множество печатных прокламаций, оставленных для нас русскими; переписываю несколько отрывков: "Итальянские солдаты! Вас заставляют сражаться с нами... Вспомните, что вы находитесь за 400 миль от своих подкреплений... Как добрые товарищи советуем вам возвратиться к себе..."

Газета "Россиянин", издававшаяся Кайсаровым, стала первым периодическим фронтовым изданием. Ее, говоря современным языком, "пилотный" номер вышел 13 июля 1812 года, через месяц после начала боевых действий. Газета вызвала глухое раздражение генералов прусской закваски, ведь Андрей обращался к читателю как к брату и обещал говорить ему всю правду:

"Мы надеемся заслужить доверие... и заверяем, что не будем скрывать и горестных происшествий, если им суждено будет произойти. Война не может быть без потерь. Гражданин должен знать положение вещей, чтобы он мог предпринять необходимые действия..."

Это удивительно, но опыт первой русской походной типографии без особых изменений применялся в армии вплоть до конца ХХ века. С 1980х годов храню листовки-"молнии", подаренные мне моими друзьями, служившими в Афганистане. Это совершенно кайсаровские "летучие листки". Даже стиль их неуловимо напоминает стиль Андрея Сергеевича. На каждой "афганской" листовке - те же слова, что и два века назад: "Прочти и передай товарищу".

Фронтовая листовка с воззванием Михаила Кутузова к жителям Смоленской губернии. / РИА Новости


Встреча с ополченцем Жуковским

Ночью после Бородинской битвы Андрей Кайсаров случайно встретил "брата Базиля" - товарища своей юности Василия Жуковского. Они вместе учились в Московском университетском Благородном пансионе, вместе учредили Дружеское литературное общество.

Поэт-"балладник" и профессор филологии узнали друг друга в боевых порядках отступавших к Москве русских войск. Андрей Кайсаров - уже майор и начальник армейской типографии, Василий Жуковский - простой ополченец первого пехотного полка.

Они оба предчувствовали эту войну. Жуковский еще в апреле 1812-го, в пасхальном послании друзьям Плещеевым обещал: "Растает враг, как хрупкий вешний лед!.."

Кайсаров еще раньше, 12 ноября 1811 года, сказал в актовом зале Дерптского университета горячую речь против тех, кто считал патриотизм ретроградством, а в Наполеоне видел кумира. Речь была произнесена на русском языке (впервые в стенах этого университета) и называлась "О любви к отечеству на случай побед, одержанных русским воинством на правом берегу Дуная".

Сегодня мысли Андрея Сергеевича так же близки нам, как и современникам Кайсарова: "Тщетно лживые мудрецы прошедшего века старались осмеять любовь к Отечеству; тщетно желали они сделать весь род человеческий согражданами одного обширного семейства!.."

На рассвете 2 сентября 1812 года Жуковский и Кайсаров вышли к окраине Москвы. Солнце горело на куполах так, что больно было смотреть. И больно думать о будущем.

- Что за век нам достался... - вздохнул Жуковский.

- А ты помнишь, как мы его встречали? - спросил Андрей.

На Рождество 1801 года они, семнадцатилетние юноши, скрылись от домашних в Троице-Сергиеву лавру! С восторгом слушали они там слово митрополита Платона, чьи проповеди восхищали ясностью ума и красотой слога. Платон, говорили, "знал тайную силу голоса".

Многие тексты Андрея Кайсарова, написанные для походной типографии, покоились на этом обретенном в юности духовном основании - проповедях митрополита Платона с их искренностью, мудростью и добротой. За тридцать три года до Отечественной войны 1812 года митрополит Платон так обращался к русским воинам: "Должен я вам, о воины, напомнить, что мужество не должно быть без человеколюбия. И для того основанием храбрости своей полагайте законное правило, неустрашимость свою умеряйте благоразумием и страхом суда Божия..."

Незадолго до полудня братья Кайсаровы и Жуковский оказались у стен Кремля, на набережной, и, пока движение войск застопорилось у Каменного моста, они поспешили в Успенский собор. Там догорали свечи воскресной литургии, которую успел отслужить преосвященный Августин. Очевидцы рассказывали, как плакал архиепископ, складывая после службы антиминс, и вопрошал сослуживших ему: "Скоро ли снова Господь удостоит нас служить в этом храме?".

Несколько человек тихо молились на коленях перед иконой Владимирской Божией Матери (ее вывезут только в ночь на понедельник). Друзья тоже преклонили колена и, не глядя друг на друга, простояли так некоторое время, отрешенно молясь каждый о своем.

Что будет с Москвой? Эта мысль не давала покоя и заглушала мысли о собственной будущности.

На другой день Кайсаров представил Жуковского светлейшему и попросил разрешения зачислить поэта сотрудником типографии.

Обращение Михаила Кутузова к жителям Виленской, Гродненской и Белостокской губерний о содействии русской армии дублировалось на французском языке. 26 ноября 1812 года. / из архива Государственного исторического музея


Последний бой братьев Кайсаровых

Так, благодаря Кутузову, счастье общения друзей продлилось. Василий Андреевич урывками писал "Певца во стане русских воинов", сверяясь с мнением Андрея. Кайсаров прекрасно ориентировался в армейской иерархии, мог профессионально оценить заслуги каждого военачальника, поэтому именно он помог Жуковскому из множества русских генералов выбрать самых достойных и дать им точные поэтические характеристики.

Только в одном они расходились: Жуковский открыл другу, что дал обет с изгнанием французов за Неман сложить с себя военный мундир. Андрей считал своим долгом пройти войну до конца: "Мир должно заключить в Париже!".

Когда противник стал отступать, Андрей через свои издания призывал русских людей быть милосердными к гибнущим от холода и голода французским солдатам. Штабные недоброжелатели обвиняли Кайсарова в том, что он принижает героизм армии. С началом европейского похода недругов прибавилось. Андрея отставили от должности, командовать типографией назначили бывшего полицейского пристава. Тот с ходу присвоил себе авторство бюллетеней, блестяще написанных Жуковским...

Умер Кутузов, и близкие ему офицеры стали неугодны. Брат нашего героя Паисий Сергеевич Кайсаров покинул ставку и организовал в саксонских лесах летучий отряд. Андрей ушел вместе с ним. Современник позднее вспоминал, что Андрей стал партизаном, "желая показать подлецам, какая разница между ним и придворными шаркунами".

Генерал Паисий Кайсаров, младший брат Андрея.

Из донесения Барклая де Толли императору Александру от 15 мая 1813 года:

"Генерал-майор Кайсаров, коему предписано действовать в тылу неприятеля, напал вчерашнего числа между Герлицем и Рейхенбахом на неприятельский парк, взял два орудия, взорвал патронные и пороховые ящики.., взял в плен 80 чел. К сожалению, убит в сем деле дерптского университета профессор и московского ополчения майор Андрей Кайсаров".

Андрею было 30 лет. Одна из дерптских газет написала: "С гибелью этого одаренного молодого человека погибли для России, а также науки многие прекрасные надежды..." Тело военного репортера было доставлено в родное имение Волконских (девичья фамилия матери) село Чирково Ряжского уезда Рязанской губернии и погребено в специально для этого выстроенном храме.


Встреча братьев Кайсаровых с Пьером Безуховым

После назначения главнокомандующим Кутузова Андрей оказался рядом со своим младшим братом Паисием Кайсаровым, любимым адъютантом светлейшего. Лев Толстой в третьем томе "Войны и мира" (ч. 2, гл. 22) сводит Пьера с братьями Кайсаровыми на Бородинском поле. Там нет описания их внешности, но подчеркнута почти отцовская привязанность к ним Кутузова.


Василий Жуковский

P.S. Узнав о гибели друга, Жуковский писал А.И. Тургеневу в июле 1813 года: "О брате Андрее я погрустил. Славная, завидная смерть!.. Надобно друга и товарища помянуть стихами..."

...А время мчится без возврата,
И жизнь-изменница за ним;
Один уходим за другим;
Друг, оглянись... еще нет брата,
Час от часу пустее свет;
Пустей дорога перед нами.

Обращение в Союз журналистов России

Редакция журнала "Родина" предлагает день выхода первой фронтовой газеты "Россиянин" - 13 (25) июля 1812 года - обозначить в календаре памятных дат России как День фронтового корреспондента.

Весёлый репортёр

За четыре года до начала войны умер Илья Ильф, его друг и соавтор по "Двенадцати стульям" и "Золотому теленку". От этого удара Евгений Петров так и не оправился. Многие из видевших его на фронте вспоминали: он словно искал смерть...

Ни дня без передовой

С первых дней Великой Отечественной - только на передовой. Очерки корреспондента Совинформбюро печатаются в "Известиях", "Правде", "Огоньке", "Красной звезде". Телеграфные корреспонденции летят за океан, где Петрова хорошо знают по "Одноэтажной Америке". Осенью 1941 года он, конечно, под Москвой. Пишет о боях, разговаривает с пленными немцами, пытаясь понять, что движет потерявшими человеческий облик людьми. Под Сухиничами получает тяжелую контузию...

В его репортажах из самого пекла боль за поруганную землю сочеталась с нежным отношением к ее защитникам. "Птенчики" майора Зайцева, храбрая пулеметчица и дисциплинированный солдатик Катя Новикова, командир "Ташкента" Ерошенко, проводящий свой корабль к Севастополю под тучей бомбардировщиков, генералы и солдаты... Талантливейший писатель, он не мог не смотреть на войну глазами художника. Быт фронта, его запахи, звуки, отпечаток на лицах - он считал, что все это важно, все это элементы будущей великой эпопеи, которую напишет когда-нибудь новый Лев Толстой.

Но и очерк Евгения Петрова с Карельского фронта выдержан в лучших традициях русской классической литературы. Не с боевой тревоги начинается он, а с минут затишья на зенитной батареи: бойцы читают газету, штопают прохудившуюся амуницию, играют с прижившимися в окопах собаками...

Константин Симонов, ездивший с Петровым на Кольский полуостров, вспоминал о споре между ним и фотокорреспондентом Олегом Кноррингом. Евгений Петрович удивлялся, почему фронтовой фотограф привозит в редакции снимки, на которых изображены лишь баталии: "Почему вы на войне снимаете только войну и не хотите снимать жизнь? Ведь люди не только воюют, они и живут".

Как много рассказал бы он нам, если бы война дала пожить ему подольше...

Упал, сраженный пулей,
веселый репортер..."

Разрешения поехать в осажденный Севастополь Петров добился с огромным трудом. Город блокирован с воздуха и с моря. Нет и клочка земли, который не обстреливается. И все-таки сюда прорывались наши корабли и самолеты, доставляя боеприпасы, вывозя раненых и жителей. Лидер эсминцев "Ташкент", на котором Петров возвращался из севастопольской командировки, попал под бомбежку. И все те часы, когда подошедшие на помощь корабли под огнем снимали раненых, детей и женщин, Петров отказывался покинуть корабль. И оставался на палубе вместе с экипажем до самого прихода в порт...

Может, потому и сложилось у современников мнение, что отважный до безумия военкор гонялся за смертью...

Перед последней командировкой Петров зашел к Константину Симонову, тоже жившему в гостинице "Москва", и попросил непромокаемую верхнюю одежду. Пообещал, что плащ будет возвращен в сохранности. И полушутя добавил: "Или не ждите никого, или ждите нас обоих".

Но совсем не о смерти думал он, наконец-то ступив на надежный причал с палубы изрешеченного осколками "Ташкента".

"Когда в день отлета я вошел утром на веранду, на которой спал Петров, - вспоминал адмирал И. С. Исаков,- вся веранда и вся мебель на ней были устланы исписанными листками бумаги. Каждый был аккуратно придавлен камешком. Это сушились записки Евгения Петрова, вместе с его полевой сумкой попавшие в воду во время боя".

Евгений Петров, Михаил Шолохов и Александр Фадеев (слева направо) осматривают приборы, снятые с подбитого фашистского танка. / ТАСС

Здесь был и его неоконченный севастопольский очерк "Прорыв блокады".

2 июля 1942 года самолет, на котором Евгений Петров возвращался в Москву, был сбит немецким истребителем над территорией Ростовской области у села Маньково. Члены экипажа и несколько пассажиров остались в живых, Петров погиб. Ему не исполнилось и 40 лет.

Газета "Красная звезда". 5 июля 1942 года.


Улыбка через годы

В чудом сохранившихся черновиках "Двенадцати стульев" и "Золотого теленка" (честь их публикации принадлежит филологам Рустаму Кацу и Роману Арбитману) есть эпизод, удивительным образом перекликающийся с прошлогодним сообщением газет и информагентств: "Президент России, вручив премию Русского географического общества юным эрудитам, поинтересовался у одного из них, где заканчиваются границы России. "Там, где Берингов пролив", - ответил мальчик. "Неправильно, граница России нигде не заканчивается!" - с улыбкой поправил ребенка Президент".

Сравните с абзацем из черновика Ильфа и Петрова, неразлучных друзей-весельчаков:

"На волю! В пампасы!" - страдальчески закричал больной. Как Берлага узнал впоследствии, в пампасы просился старый учитель географии. Географ сошел с ума совершенно неожиданно. Однажды он включил радио. Знакомый голос уверенно сказал, что никакого Берингова пролива нет и границы Российской Федерации нигде не кончаются. Весь день старый учитель шарил но карте. Берингов пролив точно был на месте! Однако и голос по радио тоже не мог обмануть! И тут же, у карты, старик тронулся".

Может, зря тронулся? Нет границ у Российской Федерации! Нет границ мечтам ее граждан...

С нами Евгений Петров!

Режиссер на театре военных действий

Текст: Вадим Эрлихман (кандидат исторических наук)
Василий Немирович-Данченко, старший брат знаменитого режиссера, сегодня почти забыт. А когда-то он был знаменитым писателем, которого читали Толстой и Тургенев, Карл Маркс и Александр II, - а заодно и виднейшим военным корреспондентом своей эпохи.

Первая война, награда, пуля

Родился Василий в 1844 году в Тифлисе. Его отец, потомок запорожских казаков, воевал с горцами вместе со своим полком. А десятилетнего сына отправил в Москву, в Александровский кадетский корпус, но строгая дисциплина пришлась юноше не по вкусу. Его страстью стала литература - перечитав все дозволенные ученикам книги корпусной библиотеки, он стал писать сам, да так успешно, что педагоги не верили в его авторство.

Его отец - подполковник Русской императорской армии Иван Васильевич Немирович-Данченко.

Когда Василию исполнилось семнадцать, в семье случилась трагедия - отец, отставной подполковник, угорел в бане. И теперь никто не мог помешать сыну перед самым выпуском бросить корпус, "не в силах выносить более его атмосферу", и поступить в университет. Доля Василия в наследстве быстро растаяла, он стал публиковать в журналах стихи и заметки. Когда их не печатали, закладывал вещи. Позже вспоминал: "Лучше, чем в редакции, я знал дорогу к ростовщикам. Впрочем, не забывали эту дорогу и те, кто был постарше меня: Глеб Успенский, Мамин-Сибиряк, Помяловский".

Окончив университет, Василий устроился в банк, но в 1868 году был арестован, а в конце 1869-го судим "за растрату вверенного ему имущества", лишен дворянского достоинства и сослан в Архангельск. Этот факт он потом тщательно скрывал, утверждая, что просто захотел попутешествовать. На Севере он, действительно, много ездил, изучая быт и нравы местных жителей. Его статьи с интересными (иногда выдуманными) этнографическими подробностями охотно печатали в столичной прессе; цикл о поездке на Соловки в "Вестнике Европы" сам Тургенев назвал "отличной вещью". Василий стал советником губернатора, был принят в Русское географическое общество, женился на дочери местного чиновника...

В феврале 1874 года Немирович-Данченко освободился из ссылки, а два года спустя впервые отправился на войну - вместе с генералом Михаилом Черняевым вчерашний ссыльный дрался за свободу Сербии, получив солдатский Георгиевский крест и турецкую пулю в ногу.


"А кто еще расскажет о страданиях солдат?"

На следующую, Русско-турецкую войну Немирович-Данченко отправился уже как военный корреспондент "Нового времени". Строча в блокнот торопливые заметки, он порой откладывал перо с чернилами и брал в руки пистолет, подаренный самим генералом Скобелевым, - тот сразу оценил талант умелого репортера и пропагандиста. Оценили его и читатели: за газетами со статьями Немировича выстраивались очереди. Их перепечатывали ведущие издания Европы, Америки и даже Турции - ведь автор с уважением отзывался о храбрости османских солдат. Хотя и не мог простить им насилия над болгарскими "братушками":

"Налетая верхом на бегущую жертву, турок кричит ей "уссур!" Болгарин безответно становится на колени и складывает руки на груди... Отсеченная одним ударом ятагана голова скатывается на землю".

Болгары обожали своего заступника, чью трудную фамилию сократили до "Немирова". Разносились слухи, что после войны Скобелев будет болгарским князем, а журналист - его главным министром. Он участвовал и во взятии Плевны, и в обороне осажденной Шипки, взволнованно описывая героизм ее защитников:

"Святая солдатская кровь все лилась под дождем бомб, гранат и пуль, превращавшихся в адский свинцовый ливень. Несмотря на весть, что подкреплений не будет, они стояли здесь каменною стеною и верили".

Но военный корреспондент не забывал упоминать и про воровство интендантов, и про бездарность командиров - "шаркунов, фразеров, карьеристов". Позже он вспоминал: "Я рисовал ужасы войны, в которых отвратительное сплетается с вдохновенным, героизм с подлостью, гений с бездарностью, самоотверженность с показным расчетом". Он называл журналиста биноклем, через которое общество смотрит на мир: "Благодаря ему оно видит свои язвы, своих богатырей и своих настоящих врагов. А кто еще расскажет о страданиях солдата, доблести и подвиге народа?"

Дойдя до Адрианополя с русской армией, Немирович вернулся на родину с еще одним солдатским Георгиевским крестом, офицерским орденом Святой Анны 3-й степени с мечами и всероссийской славой "короля" военных корреспондентов.

Молодой тогда писатель Александр Амфитеатров описывал его так: "Другого такого безупречно корректного франта не имела Москва... Разговорчив он был неутомимо и интересно. Характеристики, эпизоды, анекдоты градом сыпались с языка Василия Ивановича в метких, ярких, образных рассказах, часто комических, но никогда не злословных".

Его трехтомная книга очерков "Год войны" стала настоящим бестселлером, а роман "Гроза" о той же войне пользовался большим успехом, чем вышедшая тогда же "Анна Каренина". Все его сочинения учету не поддаются: одни считают, что за 40 лет Немирович-Данченко выпустил 140 книг, другие - 240. Последнее предреволюционное собрание его сочинений прервалось на шестнадцатом томе.

Знакомые удивлялись: "Когда же вы спите?" - а шутник Салтыков-Щедрин отвечал: "Их же двое - пока Немирович спит, Данченко работает!"

Очерк о "чутком беллетристе и вечном страннике" в журнале "Природа и люди".


Подвиг в Порт-Артуре

Его беллетристику, впрочем, ценили невысоко - советская "Литературная энциклопедия" справедливо приписывает ей "шаблонную приподнятость языка, пристрастие к мелодраматическим эффектам, крайнее многословие". Дмитрий Григорович говорил о нем: "Талантливейший человек, но лучше бы он вместо сорока книг написал только шесть!" А товарищ по эмиграции Дмитрий Мейснер вспоминал: "Он считал себя посредственным романистом, добросовестным и неутомимым журналистом и хорошим военным корреспондентом. Эту свою работу он особенно ценил".

И тосковал о новой войне - особенно когда любимая жена от второго брака, певица Зоя Кочетова, в 35 лет умерла от пневмонии. Детей у них не было, и Немирович охотно уехал из пустого дома в Китай, где русские войска подавляли восстание "боксеров". А следом - и на Русско-японскую войну, в которой быстро разочаровался. Дальнобойные японские орудия косили солдат, которым приходилось стрелять вслепую; свою книгу очерков писатель так и назвал "Слепая война". После очередного поражения его критика стала такой резкой, что генерал Куропаткин приказал удалить уже весьма немолодого, за 60, военкора из армии. При том, что критикуя военное начальство, Немирович неустанно воспевал храбрость солдат. И сам проявлял не меньшую: однажды вызвался с подполковником Спиридоновым доставить на поезде снаряды в обложенный врагами Порт-Артур. Компанию ему составил военкор Янчевецкий - в будущем известный советский писатель Василий Ян. Поезд на полном ходу прорвал японские заграждения и влетел в осажденную крепость в дырках от пуль. После этого Василия Ивановича представили к ордену Святого Станислава с мечами.

За упрямый патриотизм писателя осуждала либеральная общественность. Ее кумир Николай Михайловский, признавая за Немировичем "некоторый талант", называл его романы "барабанно-патриотическим концертом". Максим Горький, обвиняя его в неумеренном фантазерстве, окрестил Невмеровичем-Вральченко.

Обиженный писатель отвечал критикам: "Моей божественной троицей всегда было братство народов, а мне приходилось считаться с кличками шовиниста и порнографа".


Первая революция, последняя война

В Москву писатель вернулся в разгар Первой русской революции. Поддавшись общему порыву, вступил в масонскую ложу и стал писать статьи, восхваляющие свободу. Когда генерал-губернатор лично пригрозил его арестовать, уехал в Италию, но долго там не выдержал - вернулся домой, где женился на 30-летней графине Анне Тизенгаузен (самому Немировичу было уже 65).

И, конечно, снова отправился на войну, теперь Балканскую - болгары вновь воевали с турками...

На Первой мировой, самой страшной из виденных им войн, он уже не брал в руки пистолет: его оружием осталось перо, которым он под грохот разрывов торопливо набрасывал строки о пулеметах, аэропланах, отравляющих газах. Из Галиции редакция газеты "Русское слово" отправила его на Западный фронт, где он наблюдал сражение под Верденом - после этого его знаменитые черные бакенбарды окончательно стали седыми, и он сменил их на аккуратную бородку. Потом был Кавказ, бои с турками...

И стремительно случившаяся Февральская революция.

Корреспонденты К.Чуковский, Е. Егоров, В. Набоков, В. Немирович-Данченко на Западном фронте. 1915 год.

Немирович принял ее восторженно, но выступал за войну до победного конца: "Нельзя переходить к новым формам жизни с позором поражения!" В одной из статей обозвал большевиков немецкими агентами. Те отомстили, придя к власти: квартира писателя в Петрограде была конфискована, его "уплотнили" в каморку для слуг. Немирович говорил новому другу Николаю Гумилеву о своем желании уехать из страны, жаловался, что "морду опричника" сменил "волчий оскал комиссара". Автора книг, которые Ленин называл "буржуазным хламом", долго не выпускали из страны. В конце концов Немирович схитрил - заявил, что собирается писать грандиозный труд "Народные герои, вожди и мученики" и нуждается в материалах зарубежных архивов.

В начале 1922 года он был уже в Берлине, откуда вскоре перебрался в Прагу. Перед самым отъездом писал в последнем неподцензурном журнале "Вестник литературы":

"Я прошел громадную жизнь. Сознательно я начал ее в эпоху, когда рухнуло крепостное право, и кончаю, когда весь мир в небывалой грозе, в страшных катаклизмах перестраивается заново".

Эта "перестройка" его не радовала, он, всегдашний оптимист, страдал оттого, что "некогда великая Россия сплошь ушла в ужас небывалого горя, голода, бесправия". Подводя итоги жизни, Василий Иванович начал писать мемуарную эпопею, но закончил лишь первый том "На кладбищах" - там описаны его встречи с Некрасовым, Щедриным, Чеховым, генералом Скобелевым, фельдмаршалом Дмитрием Милютиным...

А жизнь все никак не кончалась - в 1934 году русская колония в Праге торжественно отметила 90летие своего "старшины". В СССР его книги к тому времени были запрещены (их снова начали печатать только в девяностые годы). "Разрешенным" Немировичем стал Владимир Иванович, один из основателей Художественного театра - с братом он всегда общался мало, поскольку был на 14 лет младше. "Две России - два Немировича" - шутили эмигранты. Но старшему брату было не до шуток: он страдал и от разлуки с родиной, и от того, что вдруг оказался ненужным ей, забытым новыми поколениями, которым мечтал передать свой опыт и свои мечты.


P.S. До последних своих дней он не выпускал перо из руки. Беллетрист Василий Осоргин писал о давнем друге: "Разве можно сомневаться, что скоро он начнет новую книгу? Взгляните на его почерк, ровный и уверенный: ни одна буква не показывает усталости. И разве не счастье и не утешение, что такие люди существуют?"

Скоро эмигранты лишились этого утешения: самый плодовитый из русских писателей скончался 18 сентября 1936 года и был похоронен на Ольшанском кладбище в Праге.

Андрей Стенин: Обязательно извиняйтесь перед фотокамерой...

В 2011 году был опубликован военный репортаж Андрея Стенина из зоны боев в Ливии. Пронзительный и точный. К тому моменту Стенин был уже известен как первоклассный фотограф. - А чего ты бросил писать? - спрашивали его. - Фотография честнее...

Андрей Стенин погиб 6 августа 2014 года близ города Снежное Донецкой области. Он оставил после себя гигабайты честных военных фотографий. И сотни настоящих строчек о войне.

Друзья издали фотоальбом Андрея с репортажными зарисовками из его блога. Публикуем некоторые из них.


О профессии

Все больше убеждаюсь, что войну надо снимать на видео. Половину сюжетов я пропустил, тупо меняя объективы.

Удобно снимать, когда ничего не мешает, и можно пройтись, пощелкивая лейкой. А когда дико мчим на джихад-мобиле Моторолы прямо в пыльные разрывы от танковых попаданий - честное слово, о выдержке, диафрагме, композиции и прочем дерьме вспоминаешь, только когда забрался в подвал. Но там темно и сюжета нет.

А как снять огненный дождь из зажигательных мин? Я не снял. А пацаны с камерами сделали отличное видео. Хотя это было днем.

Самое главное в нашей профессии - это сфотать атомный гриб и успеть отправить фоточки в редакцию до того, как дойдет световая и ударная волны.


О приметах

Когда так: фью - бух - это мина или снаряд пролетели мимо и разорвались позади. А так: бух - фью - это мина взорвалась рядом, разлетелись осколки, а вы сидите в блиндаже и курите сигаретку. А если ничего не слышно - тогда трындец.

И еще: если случайно задели ногой фотоаппарат или камеру - обязательно коснитесь ее рукой, будто извиняетесь. Иначе она сломается в самый неподходящий момент.


О военкоровском быте

По утрам с ведрами к покрытому ряской пруду - бывшему бассейну - бегут растрепанные селяне. Варят картоху, закусывают салом. Семен Пегов стирает моднейшие рубашечки и брючки в оцинкованном ведре, настругав туда серого мыла. Изредка заезжают заморские гости - репортеры в новеньких кирасах. Тогда все население высыпает на красное крыльцо - поглазеть на диво дивное.

По вечерам корреспонденты бегают по двору в засаленных халатах, как какие-то Ноздревы, и скандалят с нерадивой обслугой. На плите кипят щи. В номерах при свечах читают посты в "Фейсбуке". Михаил Фомичев ворчливо пишет стихи. Пищат ласточки. Извозчики неторопливо обсуждают, где достать овес, то есть бензин.


О предательстве

Как раз самые совестливые способны на предательство. Те фотокоры, которые ощущают себя наемными ландскнехтами, - на них можно положиться. Потому что они касаются земли. Они знают, что такое чувство локтя. Они знают, что все мы из мяса.

Идейные же по-настоящему опасны. Они в облаках и жизнь человеческая для них ниже, чем гран-при фотоконкурса.

Во время осетинской войны один товарищ обвинил нас, что мы жрали банку тушенки на глазах голодающих жителей Гори. Он был очень совестливый. Он не спросил, когда мы сами ели в последний раз. И, конечно же, он сам решил, насколько жители Гори голодают.

Другой - прямо сейчас, здесь - отказался приютить парня, который был в реальной опасности. Очень обидно.

А впрочем - пофиг.


О погибшем коллеге

Погибшего вчера итальянского репортера я встречал в Ливии.

Вот что я писал три года назад:

"Двое фотографов, как жуки, ползали по холму, стараясь снять сидящих в ямках на его вершине автоматчиков. Те даже не стреляли, потому что по ним били из танка. "Это не моя война", - сказал мне итальянец. "Какого черта мы тут делаем", - ответил я шуткой на шутку. В тот день я старался больше улыбаться, потому что меня трясло от страха.

Мы побежали. Потом вернулись. Снова побежали. Боевики делали то же самое. Война была скучна. Я с надеждой смотрел на катящееся за горизонт солнце. Ночью я не мог снимать, и это дало бы мне право бежать окончательно".

Военкоры. Третий тост на месте гибели Андрея. / военкора "Комсомольской правды" Александра Коца

Три товарища

Рори Пек. Первая встреча

В феврале 1991 года, пережидая американские бомбежки в подвале багдадского отеля "Аль-Рашид", я разговорился с британским журналистом Рори Пеком. Он был фрилансер, но в те дни подрядился снимать войну для ВВС. Скоро выяснилось, что мы много лет бродили фактически по одним и тем же афганским тропам, только он с моджахедами, а я с советскими.

Это нас сразу сильно сблизило. Мы наперебой вспоминали названия кишлаков, имена полевых командиров, бои и засады. В какой-то момент Рори спросил меня:

- Отчего, покидая Афганистан, вы бросили там своих пленных? Не понимаю, - говорил он, буравя меня своими холодными ирландскими глазами, - почему вы забыли этих людей? Я не раз видел ваших парней и всегда ужасался их участи.

Никогда я не чувствовал себя так неуютно, как в тот вечер, сидя в подвале под звуки сирен воздушной тревоги. Да, следовало признать: наше огромное государство предало солдат, которых само же отправило воевать в чужую страну. Сначала оно не смогло обеспечить их безопасность, а потом и вовсе отвернулось от них, попавших в беду.

Тогда же мы с Рори договорились: если выберемся из Багдада живыми, то вместе отправимся в Афганистан - искать и спасать пленных.

Питер Джувенал. Секундант в рукопашной

Однако не так-то просто оказалось выполнить этот план. Потребовалось участие Руслана Аушева (он тогда возглавил афганских ветеранов), согласование с погранвойсками, МИДом, внешней разведкой, президентскими структурами... Тогда, напомню, Кабул еще был под властью Наджибуллы, война полыхала вовсю, а нам предстояло, перейдя границу в районе Ишкашима, затем пешком пройти три сотни километров, чтобы добраться до главных моджахедских баз. Мало кто верил в успех этой затеи.

Но в итоге, закончив сражение с бюрократами, наш маленький отряд в конце ноября 1991 года перешел по мосту через бурный Пяндж и оказался на сопредельной территории, контролируемой исламскими партизанами. Нас было трое: британские журналисты Рори Пек и Питер Джувенал, а также я, выдававший себя за финна.

Сейчас, по прошествии многих лет, понимаешь, что это действительно был маршрут с билетом в один конец. И только невероятным везением можно объяснить то, что спустя месяц мы живыми и невредимыми вернулись обратно, проделав путь длиной в полтысячи километров по заснеженным горам и выполнив свою задачу. Мы нашли пленных и сумели вернуть их домой - тех, кто этого захотел.

Я не могу сказать, что наши отношения в ходе этого путешествия складывались безоблачно. Нет, выходец из кругов британского истеблишмента Рори Пек то и дело тыкал меня лицом в последствия нашего недавнего военного присутствия: разрушенные бомбами кишлаки, сожженные танки и бронемашины, остовы сбитых вертолетов. Наверное, он был уверен в том, что я тоже обязан делить вину за все эти кошмары, раз советский. Мы по этому поводу часто спорили.

- Это поколение, - показывал он рукой на афганцев, - обречено на то, чтобы всегда плохо относиться к вам. Оно уже умирало под вашими бомбами.

- Но, быть может, это поколение поймет, что коммунистический режим и простые люди - это не одно и то же. Нельзя же всегда жить с ненавистью в сердце. Нельзя желать смерти всем русским.

Ему не нравились мои возражения. Рори назидательным тоном начинал поучать, мол, я не знаю афганцев, а он их знает.

- Афганцы не умеют прощать обид. Они плохо одеты, но у них очень хорошая память, - едва ли не по слогам втолковывал он мне. - Вы пытались силой навязать им свою волю и при этом разбомбили полстраны. Раскрой пошире свои глаза и оглянись вокруг. Разве ты не ужаснешься от увиденного?

- Полстраны разбомбили, а еще полстраны отстроили, - пытался оправдываться я. - Ты видел войну из своего окопа, а я из своего. Для тебя эти партизаны - свет в окошке, а для меня будущее Афганистана за теми, кого мы поддерживали.

- Жалкие коммунисты! - багровел Рори.

Мне хотелось его ударить. Я с трудом сдерживался от того, чтобы заехать по рыжей физиономии.

- Ну, конечно, - перебивал я. - Всю правду знаешь только ты один.

В его глазах закипало бешенство. Он смотрел на меня в упор и говорил еще медленнее, с расстановкой - явный признак дикого раздражения:

- Слушай меня внимательно. Слушай и запоминай...

Но и меня уже несло:

- Нет, это ты слушай меня!

Так мы стояли друг против друга посреди толпы, крепко сжав кулаки, а Питер чуть в сторонке невозмутимо снимал окружающее своей телекамерой. Если бы мы схватились, он - я уверен - так же невозмутимо снимал бы и нашу драку. Но до рукопашной, к счастью, не доходило.

Амирхан. Приговор в Ханабаде

Наша экспедиция уже почти заканчивалась, оставался последний адрес, местечко Ханабад, вблизи Кундуза, где местный полевой командир Амирхан удерживал у себя нашего парня Гену Ц. Парень этот был так долго в плену, что женился здесь на афганке, работал шофером и при встрече с нами возвращаться домой отказался. Закончив с ним трудный разговор, мы уже хотели двигать дальше, к реке Пяндж, к нашей границе, но тут появился партизан с "калашом" и велел нам предстать пред очами Амирхана.

Британцы мои сразу напряглись, так как знали, что командир этот из так называемых "непримиримых", то есть из тех, для кого любой "неверный" подлежит наказанию. Но что делать, пошли....

Амирхан сидел за пустым письменным столом. Белоснежный платок на шее. Чалма. Холеные руки перебирают четки. Смотрел на нас немигающими властными глазами. Сразу обратился ко мне:

- Так вы русский?!

Отпираться было бессмысленно: снаружи, за стеной, только что закончилась встреча с Геной.

Теперь этот Гена-Ибрагим тоже робко зашел сюда, заметно трепеща при виде своего властелина.

Я кивнул.

- Но если вы - русский, значит...

Он сделал паузу и, четко разделяя слова, завершил:

- ...значит, мы должны убить вас.

Оп-па!

На всю оставшуюся жизнь я запомнил те минуты.

Рори Пек, как обычно, выступал в роли переводчика. Это он перевел с пушту слова Амирхана:

- Значит, мы должны убить вас.

Было видно, как трудно дались ему эти слова.

- Мы должны убить вас потому, что вы, русские, беспощадно уничтожали наших детей и женщин. Вы разрушили нашу страну!

Рори переводил. Я понимал, что крыть нечем, но пытался что-то пояснить:

- Война давно закончена. И я не воевал с вами. Я не солдат, а журналист.

Однако эти слова не произвели на Амирхана ни малейшего впечатления.

Пауза, которая последовала за этим, казалась длинной, как сама жизнь.

Наконец, британец вдруг говорит:

- Он не солдат. Он не сделал ничего плохого Афганистану.

Амирхан и его слова оставил без внимания. Кивком головы и властным жестом руки он указал "духам" сначала на меня, потом на дверь.

Бородачи, стоявшие позади нас, сняли с предохранителей свои автоматы. Один из них ткнул мне стволом в спину - мол, выходи.

В комнате продолжала висеть нехорошая тишина.

Но тут мой британский друг сделал неожиданный шаг:

- Тогда убейте и нас.

Трое у стенки

Амирхан кивком головы и таким же повелительным жестом, каким указывал на меня, показал своим моджахедам сначала на Рори, потом на дверь.

Чуть помедлив, и Питер - вот уж неожиданность - тоже встал рядом с Рори.

В глазах у "духа" мелькнуло удивление, кажется, он не ожидал такой солидарности. Британия всю войну поддерживала моджахедов против советской армии. А тут такое...

Нас вывели наружу.

Сказать, что тогда было страшно, я не могу. Страшно бывает, когда все заканчивается и ты возвращаешься домой. Накрывает тебя пото'м.

Амирхан вышел тоже. Поднял свою холеную руку и поочередно показал пальцем сначала на меня, потом на Рори и Питера.

- Да, мы должны убить вас! Тебя, тебя и тебя...

Стоим, ждем. Чем все кончится?

- Вы все неверные, вы поганите своим присутствием нашу землю...

Стоим. Рори губу закусил. Питер, как обычно, держался невозмутимо, словно это не его сейчас расстреляют.

- ...но законы афганского гостеприимства не позволяют нам сделать это. А потому немедленно убирайтесь!

На деревянных ногах мы отходим от стены. Садимся в "уазик". Почему, черт подери, шофер так возится, заводя мотор? Почему так медленно едет машина? Оглядываться нельзя.

Еще долго мы спинами ощущаем холодок стволов их автоматов.

...Будущее показало: Рори не всегда был прав в наших спорах. Афганцы, если и вспоминают шурави, то есть нас, советских, то чаще всего с благодарностью и теплотой. Сам в этом много раз убеждался, когда приезжал "за речку" уже в недавние годы, после талибов.

А Рори Пек после той нашей афганской авантюры поселился в Москве, азартно освещал все происходившее в России и на пространствах бывшего СССР. Мы стали друзьями. Он был убит выстрелом в голову, когда снимал трагические события октября 1993 года у телецентра Останкино.

Питер Джувенал тоже продолжал испытывать судьбу, снимал войну в Чечне, на Балканах, бросался сломя голову во все другие "горячие точки". Но потом остепенился. Женился на афганке, купил бывший дом Бен Ладена в центре Кабула, занимается бизнесом...


P.S. Я часто и с волнением вспоминаю Ханабад. Вы говорите: "пиндосы", "гейропейцы". А ведь я этим британцам обязан своей жизнью. А наши пленные - своим освобождением.

И я не знаю до сих пор: смог бы сам поступить точно так же?