Новости

01.04.2019 21:56
Рубрика: Общество

140 лет - это уже история

Журнал "Родина" собрал друзей на заседание Исторического клуба, посвященного круглой дате со дня выхода первого номера
В январе 1879 года вышел первый номер нашего "ежемесячного, с картинами", как было написано на обложке, журнала. За минувшие 140 лет "Родина" пережила много взлетов и падений, ее закрывали в 1917 году, она возрождалась в 1989-м, тираж поднимался до 160 тысяч экземпляров и опускался до восьми.

Новое рождение случилось в 2014 году, когда "Родина" оказалась под крылом "Российской газеты" и превратилась из узкокорпоративного научного издания в исторический журнал для массового читателя. За эти годы, как сказал директор Эрмитажа Михаил Пиотровский, "Родине" удалось совместить несовместимое - ВАКовскую составляющую и публицистику. Вдвое поднялся тираж, а в 2016 году "Родина" была признана лучшим историческим журналом по версии российских издателей.

За это время у нас появилось много новых верных друзей. И мы решили собрать их на юбилейное заседание нашего Исторического клуба. В зале собрались главные люди "Родины" - авторы наших публикаций, их герои и те, кто помогал нам делом. Ведь наш журнал - это не только тексты, фотографии и тиражи. Это и реальные проекты, осуществленные за последние годы.

140 лет - уже история. Мы работаем над следующим номером. "Родина" смотрит в будущее.

"Дружба с вами вдохновляет на то, чтобы служить Отечеству"

Сергей Хлебников, генерал-лейтенант, комендант Кремля:

- Когда меня спрашивают, что меня связывает с "Российской газетой", с журналом "Родина", я говорю - 15 последних лет моей жизни. И они прекрасны, потому что это уже отношения дружбы.

Вы мне очень здорово помогли в том, чтобы вернуть из небытия добрые имена многих людей, которые незаслуженно пострадали в известные годы нашей новой истории. Так из небытия вернулось имя первого командира полка специального назначения, который готовил ребят к Великой Отечественной войне и которые потом воевали - Петра Ивановича Азаркина. Мы нашли не только его могилу, наши и его родственников, уточнили все обстоятельства, которые случились в то время. И вообще дружба с "Российской газетой", с "Родиной" как-то вдохновляет на то, чтобы служить Отечеству. Журнал мне дорог по близости взглядов, в том числе на нашу историю.

Мне очень нравится, что "Родина" пишет в основном на основе документов, не обходя какие-то острые, порой драматические и неприятные обстоятельства нашей истории. Мне кажется, это лучше воспитывает людей, обращает их внимание к собственному достоинству, чем какие-то лозунги и митинги. Спасибо вам за это большое!

Я журнал читаю, командование полка управления охраны и других подразделений, которые в моем ведении, "Родину" читают, так как читали в свое время газету "Правда". С юбилеем!

Последний приют последнего генерал-фельдмаршала

Сергей Емельянов:

В апреле 2015 года журналист Элла Аграновская выступила в "Родине" с резкой статьей: необходимо восстановить на территории Новодевичьего монастыря надгробия великого военного реформатора Дмитрия Алексеевича Милютина и его супруги графини Натальи Михайловны.

Специалисты предположили, что надгробия в 1930-е годы могли снести строители, когда прокладывали новые кладбищенские дорожки...

Редакции "Родины" и "Российской газеты" обратились ко всем заинтересованным ведомствам: великий военный реформатор не заслуживает забвения! Ведь это Дмитрий Милютин разработал закон о воинской повинности, который сократил срок службы в армии с 25 лет до шести в сухопутных войсках и семи - на флоте. Это Милютин учредил институт "запаса" и ввел обязательное обучение солдат грамоте. И это Милютин отменил в армии телесные наказания.

На призыв "Родины" откликнулся министр культуры РФ, председатель Российского военно-исторического общества Владимир Мединский. В мастерской скульптора Виталия Шанова изготовили надгробия. А в начале июля 2015 года, накануне 200-летия со дня рождения Дмитрия Милютина, патриарх Кирилл и Владимир Мединский приняли участие в трогательной церемонии...

В беседе у надгробия Святейший обратил внимание на то, что Дмитрий Алексеевич 69 лет из своих девяноста пяти прожил с любимой супругой и всего на три дня пережил ее. Говорил он и о том, что в нашей стране нет всегда не хватало военных реформаторов-администраторов, тех, кто может не только на поле брани повести за собой. Генерал-фельдмаршал Милютин входит в узкий круг исторических личностей, которые проявили себя реформаторами. Он в одном ряду с Петром Первым, Барклаем де Толли, генералом Аракчеевым, маршалом Устиновым...

Фото: Сергей Куксин/РГ

"Родина" дает возможность яркого публичного голоса"

Яков Миркин, доктор экономических наук, ведущий рубрики "Большая родня":

- Я влюбился в "Родину". Это очень крупный национальный проект - глянцевый исторический журнал, в котором заключена замечательная идея - журнал "Родина" людей объединяет. Он их любит. Этой любовью, мне кажется, в журнале пронизана каждая страница. Поэтому мне было очень легко стать его автором...

Я из другого мира. Я макроэкономист, уже четверть века я недоволен тем, что происходит в России. Сначала я занимался финансами, потом экономикой, потом мировой экономикой... Я академический ученый, профессор, но в какой-то момент понял, что ответ на то, что с нами происходит, нужно искать прежде всего в наших головах. В коллективном человеке. И, конечно же, в нашей истории, которая часто идет по кругу. И в ней мы видим точно таких же людей, которые пытались сделать то же самое, что мы сейчас. Вижу, например, профессоров-экономистов, которые писали тексты, под которыми я могу подписаться сейчас. Вот именно сейчас. Как исправить, как улучшить, как наш большой корабль повернуть к лучшему.

Вот эти истории, эти живые люди для нас это не прошлое, это мы сами. И поэтому я пытаюсь вслух, громко говорить об этих людях. Это не только массивные фигуры, такие как Дмитрий Алексеевич Милютин... Они для нас не напоминание, они создают ту временную ткань, в которой мы существуем. И я благодарен журналу "Родина" за то, что он дает возможность очень яркого публичного голоса.

Фитилек сорок первого года

Я стою между двумя стволами ореховых деревьев. Рядом - вход в погреб. Высоко в небе, над моей головой - крестик бесшумного истребителя.
Немец? Наш?
Мне пять лет. Я знаю, что началась война. О ней говорят все. Но в поселке, возможно, я первый, кто видит ее своими глазами: истребитель вспыхивает, скользит к горизонту, в сторону Саур-могилы. За истребителем - черный дым. За лентою дыма - точка летчика. Кружок парашюта.
1941 год. Украина. Донбасс. Поселок Красная Звезда.

Погреб

Ночное небо над поселком расчерчено трассирующими нитями. А после дождей на лесных пнях появляются улитки. Я и младший брат Аркадий, как и мальчики поселка, собираем их, несем домой. Дома, на нескольких каплях подсолнечного масла, поделенных между соседями, бабушка и мама улиток жарят. Мы едим. Орехи с деревьев у погреба - деликатес. Тоже общий. Делимся с соседями. Даем Лёне Костикову: он хромоножка. Отца нет. Наш отец тоже на Войне.

Однажды в младенчестве я увидел ветки ореха ночью. Они тлели в лунном свете - долгая сказка жизни. А спустя много лет сфотографировал эти ветки. В кадр попал и отремонтированный уже после войны всей семьей и моей женой погреб. В войну он был нашим убежищем. Все время оккупации наш настоящий дом был под немцами. В нем был их штаб, их узел связи и медсанчасть.

Мы с братом Аркадием (справа). 1943 год. / из личного архива автора

А это наш дом, который заняли немцы. / из личного архива автора

В погребе мы спим, едим, спасаемся от бомб. Живем. Стены укреплены плоскими камнями. Стены всегда чувствуют тех, кого стерегут. Даже спустя годы стены наших жилищ - это преданные нам собаки. Погреб строили дедушка и отец. Строили до войны. А оказалось, что для войны.

Во время бомбежек дедушка, Николай Яковлевич, покидает погреб. Выходит наверх. Мне удается подсмотреть: ходит медленно, руки - за спину, голова высоко поднята. Живет в себе. Подходит к орехам, трогает их кору. Дедушка плохо слышит - грохот бомбовых разрывов его не тревожит.

До войны, особенно в юности, дедушка хорошо рисовал. Лучше всего ему удавались лошади. Как-то к нему даже приезжали художники из Киева. А однажды он получил письмо (или письма?) из Чугуева (или Ленинграда?) от Ильи Григорьевича Репина. Дочь дедушки, моя тетя Люда, хранила репинские строки как святыню. В погребе для святыни был даже отдельный уголок.

В 1946 году, в первый послевоенный год, при беспросветной нужде, тетя Люда сломилась: отправила "святыню" в Москву. В журнал "Огонек". Бедственное положение семьи не улучшилось. "Святыня" пропала, как талон на ведро угля.

Тот самый погреб, где свет фитилька заменял нам солнце. / из личного архива


Оккупация

Во дворах - обмен картофелинами, солью, мылом, кубиками сахарина. Соседка, тетя Дуся, дает маме ложку серой муки. Значит, суп будет не только из травы ("шпарыша"). Тетя Клара - в ее доме тоже немцы, она живет в сарае - несет маме перловку. Крупа в кулечке из довоенной районной газеты "Горняк" (в "Горняке" в 1956 году я опубликую свою первую заметку). Мама разрезает на несколько долек кочан капусты, несет тете Гале и Николаю - ее мужу, еще до войны ставшему инвалидом-колясочником. Обе ноги Коля потерял в забое шахты 3-бис.

На этой шахте я с восемнадцати лет работал проходчиком.

Мой брат и я, как и ребята поселка, обмениваемся макухой. Иногда сражаемся за конфету, если удалось стянуть у немцев. Один из них - Ганс, оставивший в Германии трех малолетних сыновей, относится к нам по-доброму. Конфету или печенье дает сам. Прочищает винтовку, нажимает случайно на курок. Пуля проходит, не задев кости, чуть выше моей ступни. Кровища. Ганс плачет.

Город Сталино. Оккупация. Октябрь 1941 года.

Улицы поселка - от шахты 3-бис до шахты "Красная Звезда" - забиты грузовиками, танками, мотоциклистами в касках. В нашем дворе - штабеля зеленых ящиков. Они - со снарядами. В стог сена у летней кухни попадает фугасная бомба. Стог спасает, снаряды не детонируют. Тяжелые глыбы грунта разрушают только кухню. В кустах сирени у окон моего дома - две зенитки.

Днем и ночью в углу нашего погреба, у настила с тряпьем, где мы спим, горит яркий узкий фитилек - золотой стручок молодой фасоли. Свет фитилька заменяет нам в погребе солнце.

А наверху настоящее солнце освещает всемирные поля сражений.

Город Сталино. Оккупация. Октябрь 1941 года.


Казнь

Донбасс освобожден

Каждый день, утром и вечером, мимо нашего дома ведут военнопленных. Из близкого кукурузного поля выводят отловленных фрицев. Страх смерти и страх за содеянное превращает человека в безвольную куклу. Их ведут к станции Дроново.

Площадка у полуразрушенного Дворца культуры шумит, как ветер в штреке. Ребята и я - среди взрослых. Нас никто не гоняет. Смотрим. Готовится казнь двух полицаев. Оба стоят на табуретах. Табуреты - в кузове грузовика. На шеях приговоренных - петли. На груди каждого - по табличке. Фамилия высокого - Антоненко. Того, что пониже, - Хоролец. Детская память - это стальная стружка в глазу у взрослого.

Говорить полицаи отказываются. Последнее слово - песня. Поют:

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят,

Любимый город в синей дымке тает,

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.

Офицер и двое красноармейцев взбираются в кузов. Команда - и табуреты с треском вылетают из-под ног приговоренных. Груз предательства, как камень, особенно тяжел на весу.


Мой рисунок "Гек с дохлой кошкой". На обороте дата - 1945 год.

Гек с дохлой кошкой

Школа, превращенная немцами в конюшню, где трудился недавно конюхом немец Ганс, простреливший мне ногу и как-то сфотографировавший меня с братом, - снова становится школой. Дедушки, мамы, бабушки, мужики-инвалиды красят ее, правят окна, ремонтируют полы. Возвращают в классные комнаты шаткие парты, находят даже два глобуса. Начинают работать шахты.

Отец еще не вернулся - война на Западе в полном разгаре. Мама идет работать. Нас - трое ртов. Мама трудится на шахте 9-10. Она - откатчица. (Опрокидывание вагонеток с породой). Труд оценен наградой - ей вручают медаль "За восстановление народного хозяйства СССР".

В поселке - один-единственный цвет: черно-серый. Дети играют закопченными гильзами, черными прутьями пороха, серыми осколками полевых телефонов. Ничего цветного. Но я нахожу. Нахожу тушь - красную, зеленую, желтую. Дядя Вася и тетя Люда - маркшейдеры. Тушь сохранили. Обнаруживаю ее в одном из шкафов на веранде. Как и дедушка, начинаю рисовать.

Из-под "кисти" выходят красные жабы, зеленые птицы, желтое солнце. Рисунки - те же игрушки. Бабушка продает на базаре - берут деткам. Но больше всего - цыгане. Они приходят в поселок неизвестно откуда и уходят неизвестно куда. Я рядом с бабушкой. Ветер, холод, под дырявыми ботинками - ледяная грязь.

- Прасковья Павловна! - окликает бабушку мужской голос.

Я оглядываюсь - дядя Витя, отчим моего дружка. С фронта вернулся после тяжелого ранения. Знаю: он какой-то начальник на ЖБК (железобетонный комбинат). На гимнастерке - орден Красной Звезды. Всегда. "Мне вон тот", - показывает он на рисунок солнца.

Продано!

- Кому это он? - спрашиваю я с удивлением.

- Наверное, младшенькому, - говорит тихо бабушка.

- Но он же недавно умер, - объясняю я то, что известно всему поселку.

- Значит, увидел, как мы замерзли, - отвечает бабушка. - Ты вон уже просто синий.

На глазах бабушки слезы.

Лучший рисунок - "Гек с дохлой кошкой" прошу не продавать. Марк Твен зачитан в поселке до дыр. "Гек" пережил и то время, и бабушку. Он очень постарел. Как и его художник. Но на полуистертой оборотной стороне - молодая, нестареющая дата.

1945 год.


Хлеб

Кое-что налаживается. Стучат молотки. Квохчут по дворам куры. Кто-то заводит кроликов. Правят крыши домов и сараев. Люди, умеющие ждать, терпеть, а главное - без отдыха работать, работать и работать, знают, что даже столетняя война шла всего сто лет.

Мне почти десять. Я старший. В круглосуточных - чаще всего по ночам - очередях за хлебом из "опилок" стою я. Хлеб - по талонам. Драгоценная буханка получена. Прижимаю к груди. Несу домой. Спотыкаюсь, буханка летит в канаву. Вода в канаве - пополам с породной пылью от террикона. Ожог ужаса. Но хлеб вылавливаю. Буханка расползается. Не знаю, что делать. Как можно теперь идти домой? И как можно жить?

Ответа нет. Ни в десять лет, ни в восемьдесят.

Останавливается тетя Валя - мама Жорки Прокопенко. "Ты шо наробыв?" - спрашивает она. "Ходiмо до мэнэ. Швыдко! Дома пiдсушимо". Сушит мякину на печной конфорке. Успокаивает. Теребит мои волосы. Поправляет мякину, переворачивает с боку на бок. Крошки собирает в кулак. Меня бьет дрожь. Мне кажется, что я от волнения обмочусь. Подсушила. "Ховай пiд рубаху. Маты скажи, шо другого не було".

Обнимает за плечи, как своего Жорку-хулигана. Провожает до порога.

Годы летят. Мой главный университет - шахты, вентиляционные сбойки. Я самый молодой проходчик. Бригадир Иван Кищик. Смена - Коля Батицкий, Иван Зуб, технадзор - Анатолий Кива. Третий год работы. Небольшой, слава Богу, обвал. Грудь пережимает порода. Три фляги с водой - у моего лица. Могучие руки - между затылком и плитой породы. "Спасатели уже рядом. Не бойся. Дыши ровно. Хрустят не ребра, а крепежка". Растаскивают породу. "Ждать нельзя".

Выносят к узкоколейке в штрек. "Больно? Терпи. Теперь все в порядке".

Если бы у высоких гуманистических идеалов и добра не было простых и крошечных опор в реальной жизни, они бы давно развеялись подобно чудесной пыльце с крыльев бабочек.


Родичи

Приезжаю на Красную Звезду спустя много лет. Стою у скромных цементных столбиков с фотографиями в мутных овалах мамы и отца. Нахожу могилы дедушки и бабушки. Их памятники - жестяные куполообразные коробы с маленькими ржавыми звездочками, приваренными электросваркой к самым верхушкам конусов.

Хожу по друзьям и знакомым. Говорим о жизни; о здоровье, об авариях на шахтах, разводах и свадьбах, неурожае яблок в садах поселка. Забываю о собственных заботах. Человек, хотя бы на время забывающий о самом себе, испытывает величайшее раскрепощение.

Рельсы от депо Дроново огибают кладбище и ведут к узловой станции Дебальцево. По крупной щебенке поднимаюсь на высокую железнодорожную насыпь. С насыпи хорошо видна Саур-могила - в ее сторону улетел когда-то сбитый над моей головой бесшумный истребитель - первый мой миг Великой Отечественной войны.

Крыши поселка Красная Звезда тоже как на ладони. Знаю каждого, кто под ними жил, кто еще живет. Угадываю двухэтажное здание СШ N 2. Перебираю в уме тех, с кем сидел за одной партой, мотался по коридорам, с нетерпением выстаивал линейки в спортзале. Петр Савченко, Геннадий Векличев, Анатолий Козловский, Петр Бывалин, Василий Чекмарев, Евгений Сокол, Валерий Печенкин... Они, мои одноклассники и однокашники, выпускники СШ N 2, стали с годами руководителями масштабных и нередко важнейших производств и ведомств в СССР, на Украине, в новой России...

Южный ветер зимой - весть от весны. Черт возьми! Почему мы только были, но не остались молодыми?


P.S.

2018 год. Москва. Случайная встреча с земляком.
- Был недавно на Красной Звезде. Там у меня два брата. Ты их помнишь: Витька и Мыкола. Проезжал и по твоей улице.
- А мой дом видел? - спрашиваю я. - Стоит?
- Видел. Дом стоит, - отвечает он. - Но сирени под окнами нет. И абрикосовых деревьев у ворот уже нет.
- А орехи?
- А ты когда их видел в последний раз? - переспрашивает он.
- Лет пятнадцать назад. Даже сфотографировал. Приезжал на похороны.
- Орехов, - говорит он, - тоже, по-моему, нет.
Ну, нет.
Но корни-то на месте.

Общество История Общество СМИ и соцсети
Добавьте RG.RU 
в избранные источники