Виктор Рачков: Сколько я собирал, сколько приберегал, прятал от людей, от другов и недругов
Летом 2016 года младший брат Виктора Анри Васильевич Рачков1 нашел три пожелтевших листочка и узнал почерк Виктора. На двух листочках из блокнота - записи песенок для малышей. "Рано-рано поутру пастушок тру-ру-ру-ру, а коровки по селу му-му-му..."
На третьем листе - последняя и единственная сохранившаяся запись из дневника Виктора Рачкова, она сделана в 1942 году перед отъездом в училище.
В 1941 году Виктор, только поступив в МАИ, уехал на фронт к отцу, комиссару саперной бригады. Там ему присвоили звание младшего сержанта. Он водил полуторку. После этого у него был выбор - вернуться в МАИ или поступить в пехотное училище. Виктор выбрал училище. Перед этим он был на короткой побывке дома. Проходя мимо зеркала, не узнавал себя. Неужели всего несколько недель на передовой могут так изменить человека? Никакой юношеской романтики в глазах.
Решив привести в порядок свои рукописи - дневники, стихи, рассказы и повести, - перелистывал драгоценные тетрадки. И вот тут что-то оборвалось в его душе. Бог знает, что произошло тогда с ним. В каком-то беспамятстве он сжег все свои бумаги, словно хотел испытать, проверить - горят ли рукописи. Очевидно, по-мальчишески плакал потом, сокрушаясь о своем поступке и понимая, что вот погибни он на фронте, и ничего от него не останется...
После ускоренного выпуска из училища ему, как одному из лучших курсантов, предложили остаться преподавать. Он выбрал фронт.
Лейтенант Виктор Рачков погиб, спасая товарища, при форсировании Днепра 28 сентября 1943 года. Ему было 20 лет.
...И столбом поставил воду
Вдруг снаряд. Понтоны - в ряд.
Густо было там народу -
Наших стриженых ребят...
И увиделось впервые,
Не забудется оно:
Люди теплые, живые
Шли на дно, на дно, на дно...2
1 Анри Васильевич Рачков родился в 1926 году в Козьмодемьянске. В 1951 году окончил Военный институт иностранных языков, с 1951 по 1954 год - военный переводчик в Группе советских войск в Германии. 30 лет работал в ТАСС, в Центральном аппарате и в странах Африки: Сомали, Замбии и Ботсване.
2 Из поэмы А.Твардовского "Василий Теркин".
Мы были совсем не похожи друг на друга. Он - темно-рыжий. Виквас Оранжевый - так звали его в классе школьные друзья. А я - смуглый брюнет. Он был храбр, вспыльчив и трогательно отходчив, а я, хоть тоже вспыльчив, но, скорее, робок.
Как-то стояли мы с ним во дворе среди мальчишек, подходит ко мне паренек и, указывая на брата, спрашивает:
- Вы ведь родные братья, да?
- Да, - удивился я, - но ведь мы не похожи…
- Еще как похожи, - заверил он. До сих пор удивляюсь, чего он нашел похожего?
***
Виктор был старше меня на три года (он 1923 года, а я - 1926). Однажды какие-то хулиганистые пацаны, которым я показался, наверно, маменькиным сыночком, сговорились сбить меня с ног на катке на Чистых прудах, налетели, однако я, как крепкий пенек, устоял на ногах. Мало того, раззадоренный, сам погнался вслед, догнал одного, с разбега ткнул его в спину, он упал, разбил нос. Собралась целая куча мальчишек, которая стала угрожающе приближаться. Меня спас Виктор.
"Беги домой", - крикнул он, а я прямо на коньках через булыжную мостовую метнулся на другую сторону дороги к Покровке. На углу тротуара остановился посмотреть, успеет ли и брат скрыться от хулиганов. Он был не такой худенький, как я, пошире и крепче. Но их же - целая банда! Что будет? волновался я. Я недооценивал брата. Он и не думал убегать. Замелькали кулаки, и он один против всех так успешно отбивался, что те, понеся потери в виде синяков и разбитых носов, позорно отступили.
Я был в восторге от его подвига. И эта яркая четкая картинка застряла в мозгу.
***
Он был большой фантазер. Еще в раннем детстве сооружал из стола, стульев, полок и другой мебели какую-то невиданную машину, сажал в нее и меня, и мы вместе путешествовали по разным африкам и америкам, по всему миру. Я тогда и слов-то таких не знал и о странах не ведал, а он знал и мечтал о них. Мне, любившему математику и физику и не мечтавшему о путешествиях, довелось поездить по разным странам, в том числе странам Восточной Африки. Получается, что я осуществил его заветную мечту. В школе он любил географию, литературу. И быть бы ему писателем, путешественником, а мне, может быть, физиком. Если бы не война, которая все перемешала, перепутала.
***
В своем классе Виктор выпускал знаменитую на всю школу стенную газету. А еще он вел дневник. Уже после войны и его гибели в одной из оставленных им тетрадей я прочитал удивительную запись, в которой он предсказал Великую Отечественную.
"Оканчиваю школу, - писал он еще в 1939 году, в 8-м классе, - начинается война. На войне нас окружают, попадаю в плен. Бегу к партизанам. После победы оказываюсь за границей, путешествую по всему миру…"
Впрочем, предвидеть, что скоро грянет война, мог в то время, наверное, любой думающий человек. Виктор просто мечтал о путешествиях. О странствиях в те времена можно было только фантазировать, поэтому мировую войну мальчишка воспринимал как возможность для путешествий. Вот откуда в его последней записке, казалось бы, совершенно неуместное упоминание об Африке.
***
О том, что происходило в битве на Днепре осенью 1943 года, со всеми подробностями рассказал ее участник - замечательный писатель Виктор Астафьев в книге "Прокляты и убиты". Вместе с братом в той мясорубке погибли еще десятки тысяч молодых воинов Красной Армии...
Похоронку первым прочитал отец. Он показал ее мне. Мир раздвоился в моем сознании. Я долго не мог поверить, что Виктора больше нет на свете. Рассказал о похоронке другу, а сам стал смеяться: "Ну как это может быть, что у меня никогда больше не будет брата? Что за чушь..." "Ты что, больной?" - спросил приятель. Я с трудом подавил идиотский смех. Рухнула опора. Начиналась новая жизнь - без брата.
А ведь Виктор мог избежать своей судьбы. Во время войны мама, не уехавшая в эвакуацию, была назначена секретарем парткома филиала Большого театра, дружила со знаменитой певицей Валерией Барсовой. Дома было голодно и холодно, и я много времени проводил в ее кабинете на площади Свердлова, на втором этаже, как раз за входом в метро.
С отцом мы решили: похоронку маме не показывать. Я спрятал ее в один из пятидесяти томов Большой советской энциклопедии. Потом не один раз, пытаясь ее найти, перетряхивал том за томом, но так больше и не смог обнаружить ее. Затерялась в толстых книгах. Потому я не могу сдать букинистам или отдать кому-нибудь эти пятьдесят старых томов, ведь лежит где-то в них похоронка на брата.
***
Через пару недель после похоронного извещения к нам пришло письмо самого командира полка. Он писал: "Ваш сын Рачков Виктор Васильевич, служивший во вверенной мне части, 28 сентября 1943 г. при форсировании реки Днепр погиб. Это произошло при таких обстоятельствах: когда Ваш сын на лодке отчалил от берега с 3 бойцами, противник открыл по переправлявшимся минометный огонь, прямым попаданием мины в лодку лодка была разбита, находившиеся в ней лейтенант Рачков В.В. и 3 бойца были убиты. Ввиду срочности выполнения частью боевого задания разыскать труп лейтенанта Рачкова В.В. не удалось, его скрыли воды Днепра.
Командир войсковой части 01933/с подполковник Коврига..."
Вскоре я получил письмо от командира роты лейтенанта Шварева: "В боях за Советскую родину Ваш брат геройски погиб. Первым переправился на ту сторону реки, что обеспечило нашим частям классически форсировать реку. Вечная слава герою Рачкову Виктору Васильевичу..."
А вот еще одно письмо, на этот раз от боевых товарищей брата - А.Г. Егорова и А.З. Циперовича на имя мамы Марии Николаевны Бобровниковой: "С большим прискорбием сообщаем, что при форсировании реки Днепр пропал без вести Виктор, но предполагаем, что он был убит вражеской пулей. Разделяем Ваше горе..."
Буквально через несколько дней пришло письмо от другого его товарища, старшего лейтенанта. "Если Вы получили извещение, что Виктор погиб или пропал без вести, то не верьте этому. Мы с ним при форсировании Днепра не могли удержать плацдарма и вынуждены были уйти к своим ребятам..."
Мы поняли: к партизанам. Прямо как и предсказывал брат…
Если первые три письма чуть не убили мать, то четвертое вселило надежду. Мы все поверили ему и ждали возвращения брата. Долго ждали. Еще и долго после войны. Не дождались.
После неоднократных запросов родителям, наконец, удалось получить адрес старшего лейтенанта, который прислал нам животворную весточку о Вите. И они отправились навестить его куда-то на Урал. Встретились, но он ничего больше нового так и не сообщил. Этот довольно пожилой уже мужчина, намного старше Виктора, повторил только то, что уже было в том письме. Виктор переправил его на наш берег в конце сентября 1943 года и возвратился на западную сторону.
А ведь сказанное им, как мы могли заключить, трезво оценив все обстоятельства, нисколько не противоречило тому, о чем рассказал в своем письме командир части и что сообщалось в похоронке о гибели брата 28 сентября 1943 года. Как видно, именно в тот день, когда он возвращался к своим бойцам, роковая мина "прямым попаданием" попала в лодку. Становилось понятно, почему командир части, который не каждому павшему бойцу собственноручно отправлял письмо домой, подчеркивал: погиб "геройски" - переправил раненого товарища и поспешил к своим, закрепившимся на том берегу. Комполка был, наверное, лучше информирован, чем лежавший в госпитале воин, сообщивший или присочинивший тогда радостную для нас весть.
Но мама до конца верила все-таки словам товарища, а не командира полка. Верила, что Виктор вместе с бойцами ушел в партизаны, и ждала всю жизнь. Зная несчастную судьбу многих возвратившихся бойцов, побывавших в плену или даже воевавших в партизанах, думала, надеялась: может быть, он рано или поздно все-таки вернется.
У нас оставалась бутылка дефицитного в те времена портвейна "Три семерки", которую мама купила в закрытом распределителе: "Вот Витюша вернется, тогда и разопьем…"
***
После смерти родителей портвейн достался в наследство мне. Бутылка лежала на дне книжного шкафа, и я долго не знал, что с ней делать. Как-то в компании познакомился с одной молодой дамой. "Не осталось ли у вас случайно что-нибудь из военного времени?" - спросила она. Дама оказалась сотрудницей одного исторического музея. Вот я и решился передать ей фронтовые письма отца и брата. Заодно отдал и заветную бутылочку.
Ответ из музея пришел нескоро, наверное, через год: прислали благодарность и неряшливые копии писем. "А что стало с портвейном?" - запросил я. Ответа не было.
Как-то встретил ту случайную знакомую и задал ей тот же вопрос. Она застенчиво улыбнулась: "А пробка стала протекать, и мы его выпили в отделе. Боялись еще, не испортился ли…" - "Ну и как, не отравились?" - "Оказался очень вкусным". - "Жаль", - сказал я.
Четырнадцатилетний!
Ты теперь не тринадцатилетний - это во-первых. Дальше... Эти две пичуги, что лукаво смотрят на тебя, обладают некоторыми (почти человеческими) свойствами: щегол - красивый, но забияка и любит "чесать" язык; реполов - просто одет, да зато внимателен и осторожен; щегол - резов, быстр и большой умник; реполов - скромен, щегол - горд. А в общем оба - веселые и симпатичные создания. Они приветствуют тебя четырнадцатилетним утром, желают в этот день тебе успеха в делах спорта и, между прочим, предлагают тебе внимательно всмотреться в их птичьи характеры и выбрать лучшие свойства. Впрочем, ты обладаешь ими, только отбрось лишнее. Желают тебе многого... и жмут своими мужественными лапками твои отроческие руки.
Виктор.
Москва, 1940 г., 8 сентября.
Мой май девятнадцатый в грозном году сражений сорок второго года встретил… дома. Но скоро еду. Куда? Увидим. На фронт. В Африку… Ух, интересно!
А тебе мое завещание... Слушай, мой спутник вечный. Ты со мной всегда, везде. Давно не говорили с тобой.
Уеду… Когда приеду? И как не хочется (ужасно!) - мои собственные, не разделенные, затаенные, выношенные только во мне мысли и робкие мечты кому-нибудь достанутся! Нет! Не хочу… не могу!
Самое драгоценное сожгу. Иду свершать.
Теперь легче стало. И как тяжело, грустно. Сколько я собирал, сколько приберегал, прятал от людей, от другов и недругов.
И все, все самое главное, самое близкое перестало существовать. И так быстро! Так быстро исчезло... Остались одни пометки, только то, что помогло бы мне вспоминать о многом. Вроде пушкинской последней главы "Онегина".
Всего несколько тетрадей, не самых сокровенных...
Я обращаюсь к вам за содействием в выяснении вопроса: где мой сын и что с ним? С мая м-ца 1944 года мы не имеем никаких сведений о сыне.
Мой сын - лейтенант Рачков Виктор Васильевич, 1924 года рождения, член ВЛКСМ, после окончания 2-го Московского пехотного училища в июле 1943 г. был направлен для прохождения службы в действующую армию и, насколько мне известно, был в одной из орловских дивизий в должности командира взвода автоматчиков. Адрес части ПП N01933 "с".
В октябре 1943 г. из части, а затем и от Райвоенкомата Красногвардейского района г. Москвы мы получили извещение, что сын пропал без вести во время сентябрьских боев при форсировании Днепра.
Но в мае 1944 г. нами было получено от одного его однополчанина, СКОРОДУМОВА Геннадия С. письмо (лейтенант или ст. л-нт), который с адреса ПП N47006 писал нам следующее: "Если Вы получили извещение, что Виктор погиб или пропал без вести, то не верьте этому. Мы с ним при форсировании Днепра не могли удержать плацдарма и вынуждены были уйти к своим ребятам". Далее из письма Скородумова следовало, что они действовали в тылу у немцев с партизанами, и Скородумов писал: "Я был ранен, и 22 февраля 1944 г. меня Виктор проводил через линию фронта, здесь мы расстались, и с тех пор я его не видел и не знаю, что с ним. По моим предположениям, он находится где-нибудь в районе Дрогобыча". Так писал Скородумов в мае-июне 1944 года.
Теперь, когда война окончена и есть возможность разобраться в судьбе отдельного офицера, я прошу Вас помочь мне выяснить судьбу моего сына.
Нач. кафедры социально-экономических дисциплин
Высшего училища военных капельмейстеров Красной Армии подполковник Рачков В.П.
11 января 1946 г. Москва.