02.02.2022 19:18
    Рубрика:

    Почему "Хинтерленд: город грехов" обязателен для любого синемана

    Австрийский фильм "Хинтерленд: город грехов" - неожиданный и, надо сказать, великолепный пример того, как работает сегодня принадлежащая истории стилистика немецкого экспрессионизма, - визуальное решение картины Штефана Рузовицки делает ее просмотр обязательным для любого синемана.
    Про:Взгляд
    Про:Взгляд

    Штефан Рузовицки, оскаровский лауреат, получивший премию за фильм 2007 года "Фальшивомонетчики", здесь снова предстает мастером оригинальным, работающим мощными уверенными мазками. Действие происходит после Первой мировой войны в 1920-м; группа солдат и офицеров рухнувшей Австро-Венгерской империи возвращается из русского плена в Вену.

    Среди них Питер Перг, в прошлом успешный детектив-криминалист. За два года плена их родина неузнаваемо изменилась: ее былые мощь и великолепие бесследно испарились, теперь это всего лишь малая страна на карте израненной войной Европы. Не тот уже и сам Перг: изуродованное контузией лицо, потухший взгляд, ночные кошмары, помутнившееся сознание делает все вокруг деформированным, чужим, враждебным. Магнетический образ, созданный австрийским актером турецкого происхождения Муратаном Муслу, с первого кадра задает всей картине тональность чего-то безнадежно расчеловеченного: война, подобно новому Франкенштейну, обращает людской мир в сборище угрюмых, на все готовых монстров.

    Фильм кадр за кадром втягивает зрителя в этот мрачный, почти монохромный мир послевоенной разрухи и хаоса. Вена выглядит частоколом фабричных труб, поставленных вкривь и вкось, она гнетет коридорами темных улиц, ее перекошенные здания без прямых углов и вертикалей спрессовывают людей в беспорядочно снующую, орущую толпу, темные переулки таят опасность. Экспрессионизм художницы Ули Симон продолжен в работе оператора Бенедикта Нойенфельса: всегда неожиданны, болезненно "ненормальны" ракурсы, картинка искажена оптикой, и когда камера пробивается через эту толпу, панорама лиц напомнит о капричос Гойи или даже о кошмарах Босха. Город дворцов и соборов предстает зловещим театром, где на первом близком плане нам дорогу то и дело перебегают - как по авансцене - деловитые бюргеры из театральной массовки.

    И вот в этом антураже мы становимся свидетелями последовательных убийств. Один за другим гибнут однополчане Перга, убийства свершаются с какой-то дьявольской изобретательностью: кто-то пригвожден к забору на манер святого Себастьяна, на теле четко читаются девятнадцать рваных ран; кто-то расчленен и заморожен в девятнадцати ледяных глыбах, у кого-то из двадцати пальцев на руках и ногах отрублены девятнадцать... Бергу придется вспомнить свою прежнюю профессию, а заодно открыть для себя много нового в своих бывших друзьях, сослуживцах, коллегах по полиции.

    В этой картине все кажется несовместным. Сама смерть унижена, втоптана в дорожную грязь. Поругана вера, и герой остервенело мочится на алтарь величественного собора. Хрупкая, воздушная, поэтичная Тереза Кернер, с которой у Перга устанавливаются странные платонические отношения, - по профессии патологоанатом, хладнокровно исследует искореженные тела (уточненная, на контрастах выстроенная работа прекрасной Лив Лизы Фрис).

    Если визуальное решение фильма заставляет вспомнить о "Кабинете доктора Калигари" Роберта Вине и других шедеврах немецкого экспрессионизма, то ритуальное число 19 и некоторые особенности сюжетного каркаса - о триллерах типа "Семь" Дэвида Финчера или "Третий человек" Кэрола Рида. Развитие действия неторопливо, но напряженно; тягостная, полная тайн атмосфера фильма, непредсказуемость событий обеспечивают виртуозный баланс между изысканно инфернальным артхаусом и коммерческим триллером, способным захватить воображение зрителя. Это как бы само воплощение уродства и кошмаров войны. Ошеломляюще мощный образ искалеченного ею мира, увиденный как бы изнутри этого мира через его беспощадно резкую, все искажающую оптику, - главное, что остается после просмотра этого фильма. Загадочно звучащее для русского уха "Хинтерленд" - не название неведомого "города грехов", а, буквально, "внутренняя земля" - внутренний мир израненного войной неизлечимо больного сознания.