"Почти смертельная травма что-то сдвинула внутри меня": Журналист Владимир Снегирев - о важных мелочах, которые вспоминаются после семидесяти

Самыми интересными в моей жизни были два десятилетия. Одно - с тридцати до сорока лет. Другое, как ни странно, с шестидесяти до семидесяти. В первом были полярные экспедиции и Северный полюс, потом Афганистан, учеба в аспирантуре, редакторство в популярном еженедельнике, защита кандидатской, несколько книг. Во втором: полусмертельная травма, важные командировки на "арабскую весну" (Тунис, Ливия, Египет, Сирия), работа собственным корреспондентом в Европе, пять книг и три внука.

Ружье

Удивительно, но почти смертельная травма словно бы сдвинула что-то внутри меня, разбудила какие-то центры, именно после нее я написал, возможно, самые важные в моей жизни страницы.

Когда она случилась, эта чертова травма, Таня повезла меня на машине в Центральный институт травматологии и ортопедии (ЦИТО) к доктору наук, светиле, которому друзья замолвили за меня слово. Каждый бугорок на пути вызывал просто зверскую боль. С грехом пополам (стоны, матерок, проклятья) приехали. Заполз я на второй этаж, где принимал светило. Он был занят, попросил подождать. Удивительно, но во всем длиннющем коридоре института травматологии не оказалось ни одного стула. Ни дивана, ни кресла, ни даже табуретки. Ничего. Я сполз по стене на пол. Жена зашла в соседний со светилом кабинет, там орудовал массажист. Она говорит: вот у вас тут два стула стоят, дайте один на время. Не положено, ответил ей массажист и выпроводил вон.

Когда наконец доктор наук освободился, и я вошел пред его очи, то первым делом спросил:

- А вы тут ружье не держите?

- Зачем? - удивился он.

- Если бы держали, то я бы из него вашего массажиста немедленно пристрелил.

Доктор похихикал, посмотрел мои снимки и вынес вердикт: жить будете, только надо терпеть. Может, боль пройдет, сказал он, потом еще раз взглянул на снимки: а может, и не пройдет.

Вот когда я понял, что надеяться надо только на себя.

И когда чуть отпустило, то отправился на фронты "арабской весны". Там чужой боли было в избытке, на ее фоне моя переносилась легче. В таких трудных командировках сразу начинается кураж и все незначительное уходит куда-то в сторону.

Но лучше все-таки с крыш не падать.

Татьянин день

Когда у Тани был юбилей, я захотел сделать ей подарок. Скопил денег, и мы отправились в Венецию. День рождения отмечали в уютном ресторане на набережной Дзаттере: сыр, паста, хорошее тосканское вино, ужин при свечах. Потом весело возвращались в свой отель, который располагался неподалеку от пьяццо Сан Марко.

Был март, ранние сумерки опустились на этот волшебный город, свет редких фонарей отражался в холодной воде канала. Мы шли, взявшись за руки, и иногда останавливались, чтобы целоваться. Если и существует счастье, то в тот вечер оно шло вместе с нами.

Таня была мистической, ее постоянно сопровождали разные чудеса. Так случилось и в тот раз.

У моста мы увидели грустного человека с аккордеоном, он сидел на низенькой табуретке, играл что-то наше русское, кажется "Подмосковные вечера". Вязаная шапка, надвинутая на глаза. Теплый шарф, обмотанный вокруг шеи. Скромная куртка. Перед уличным музыкантом стоял рюкзак, а на него была воздвигнута банка для гонораров. Слушателей у него в этот поздний час не было.

Мы приблизились к этому человеку и, не сговариваясь, почти хором, окликнули его: "Привет, Григорий!" Он перестал играть, уставился на нас удивленно и ответил на чистом русском языке: "Откуда вы знаете, как меня зовут?"

Мы с Таней глянули друг на друга и расхохотались. Григорий - так звали шабашника из Молдавии, который помогал Тане строить наш загородный дом. Он тоже играл на аккордеоне и любил "Подмосковные вечера".

- Вы из Молдавии?

- Да, - с готовностью ответил уличный музыкант.

- Значит Григорий, - пояснила Таня.

А дальше чудо продолжалось. Григорий стал играть все наши любимые мелодии, все песни, которые знала Таня. Он играл, Таня пела и даже танцевала на асфальте. Какие-то поздние туристы стали подтягиваться под наш фонарь, привлеченные этим странным концертом. В банку посыпались монеты и купюры.

Получилось так, что мы нечаянно доставили радость и этому уличному музыканту, и этим поздним гулякам, и, конечно, самим себе.

Хороший вышел день рождения. Просто незабываемый.

Розыгрыш

1 апреля - точно не мой день. Я всегда становлюсь жертвой розыгрышей, поскольку начисто забываю, что именно сегодня надо быть начеку. Даже будучи пациентом больничного стационара, не уберегся.

Дело было так. К вечеру в мою палату вошли два очень серьезных человека - один из них главный врач клиники, другой - его заместитель. Почти не обращая на меня внимания, стали обсуждать текущую ситуацию. Главный врач говорит:

- Так что, будем оперировать?

- Выхода нет, - отвечает его заместитель. - Иначе больного можем потерять.

- Это вы про кого? - встреваю я в их разговор.

- Про вас, конечно, - хмуро говорит главный. - Вас будем оперировать.

- Как это? Что значит - оперировать? Да я и согласия такого не давал. Вы права не имеете оперировать без согласия пациента.

- В экстренных случаях имеем, - говорит зам. - Когда речь идет о жизни и смерти.

Я начинаю натурально выпадать в осадок, еще не чувствуя подвоха.

- Позвольте, господа, я же ничего не подписывал, вы нарушаете закон, я иду на поправку, меня медикаментозно обещали исцелить.

- Подписывали, подписывали, - хором отвечают врачи-начальники. - Вы же когда к нам поступали, то ставили свою подпись на каких-то бумагах, вспомните.

И я с ужасом вспоминаю, что да, расписывался, не читая, в приемном отделении на куче листков, шрифт там был мелкий, а я, тогда мало вменяемый, мечтал только об одном - чтобы быстрее оказаться на койке и приступить к лечению.

К вечеру в мою палату вошли два очень серьезных человека - один из них главный врач клиники, другой - его заместитель

Гости между тем меня добивают:

- Так вот, там один документ как раз и был вашим согласием на операцию. Завтра будем резать. Кстати, кто назначен хирургом? - спрашивает зам у главного.

- А пусть это будет К. - Главный называет фамилию заведующего офтальмологическим отделением, который как раз сегодня проверял мое зрение и давал всякие полезные советы (уж раз оказался в клинике, то отчего не отсканировать весь организм).

Но я все еще пребываю вне календаря, а потому воспринимаю их всерьез.

- Но позвольте, это же врач-офтальмолог, а вы хотите доверить ему операцию на внутренних органах. Что вообще происходит?

- Нормально, - говорит главный врач. - Мы иногда такое практикуем. К. у нас справляется и с глазами, и с пересадками внутренних органов. А вот мы сейчас его самого спросим, - набирает номер телефона К. и включает громкую связь. - Михаил Васильевич, вы сегодня принимали такого пациента по фамилии Снегирев?

- Принимал, - с готовностью отвечает К.

- Сможете завтра сделать ему операцию по... (главный врач произносит название органа, который следует удалить или ополовинить)?

- Нет проблем, - к моему удивлению, бодро заверяет офтальмолог, который, видимо, в отличие от меня помнит, какое сегодня число.

- А через какой глаз будете оперировать - через левый или через правый?

Вот тут только до меня доходит: сегодня же 1 апреля! Дальше - понятно что: общий ржач. И на весь оставшийся вечер - хорошее настроение.

Через некоторое время гости делают еще одну попытку заманить в свои сети легковерного пациента, но тут я уже начеку.