Как писателю Борису Зайцеву удалось избежать идеализации и сентиментализации эмигрантской жизни

10 февраля исполняется 145 лет со дня рождения одного из крупнейших и наиболее уважаемых прозаиков русского зарубежья - Бориса Зайцева. По случаю юбилея портал ГодЛитературы.РФ вспоминает его самый "эмигрантский" роман.

В 1926 году Борис Зайцев (1881-1972) отмечал 25-летие своей писательской деятельности. Отмечал на чужбине, но уже в ранге общепризнанной литературной величины. К тому времени на его авторском счету - такие известные работы, как романы "Дальний край" и "Золотой узор", повесть "Голубая звезда", художественное житие преподобного Сергия Радонежского, книга очерков об Италии и целая россыпь рассказов. На страницах эмигрантских изданий юбиляра поздравили многие видные представители русского зарубежья, в том числе Михаил Осоргин, познакомившийся с Зайцевым еще в 1908 году в Риме:

"С той поры пути наши так часто скрещивались - в Италии, Москве, снова за границей, вплоть до сегодняшнего рабства под игом одной консьержки - что трудно мне, даже и в юбилейный день, говорить о Борисе Зайцеве как об объекте литературной критики и об общественном достоянии. На потолке комнаты моей стучат сейчас его каблуки, на столике прерванная партия в шахматы, а в ушах басок его сдержанного и заразительного смеха…"

Зайцев оказался соседом Осоргина все в том же 1926-м, когда вместе с семьей сменил парижский адрес и переехал на улицу Клода Лоррена, 11. Как впоследствии вспоминала дочь писателя, Наталья Зайцева-Соллогуб, "весь дом был населен русскими… среди жильцов был и художник, и шофер такси, и портниха. Русские жили каким-то отдельным государством в большой Франции: русские рестораны, русские магазины, церкви".

Этим "отдельным государством" для многих русских эмигрантов в Париже стал район Пасси, в прошлом деревушка, примыкавшая к Булонскому лесу. Само слово, Пасси, пришлось нашим людям как-то особенно по душе, и его начали вольготно склонять на русский манер - "в Пассях" или "на Пассях". А дом на улице Клода Лоррена, где Зайцевы проживут до 1932 года, послужил прообразом тех мест и отношений, которые отразились в романе "Дом в Пасси".

Верно подметил литературовед Глеб Струве: эта книга - "очень характерная для Зайцева вещь и один из очень немногих романов, написанных писателями старшего поколения о рядовых эмигрантах и повседневной эмигрантской жизни". В новую реальность, оторванную от прежней жизни на родине, и вправду чаще погружались младоэмигранты (Газданов, Поплавский, Яновский), тогда как их старших коллег по перу (Бунин, Шмелев), скорее, отличало стремление художественно воссоздать утраченное прошлое.

Фото: ГПИБ

В целом это было характерно и для творчества Зайцева. Русские обитатели "Дома в Пасси", собранные под одной крышей, составляют паноптикум еще той, недавней, но все дальше уходящей жизни в прежней, досоветской России. Почти все они люди симпатичные, но теряющие себя в условиях изгнанничества. Седоусый генерал, мечтающий о "свержении татарского ига и восстановлении родины", живет ожиданием приезда дочери из Советской России и вынужден подрабатывать сбором объявлений для газет, шитьем бисерных мешочков и разрисовкой яиц. "Сумрачная девица" Капитолина, служащая в кондитерской, и живущая напротив деловитая массажистка Дора Львовна - обе влюбленные в бесхребетного ловеласа Анатолия. Сын Доры Львовны, любознательный мальчуган Рафаил, говорит по-русски на французский лад - плод неизбежно свершающейся прививки иноземной культуры.

На фоне "людской пустыни" Парижа и безразличия местных жителей к таким непонятным иностранцам "все русские, по неписаному уставу дома, должны были друг другу помогать в беде". И беда ожидаемо наступает - а в конце концов исчезает и сам дом в Пасси, а вместе с ним - и те страсти, которые в нем когда-то кипели.

Оппозицию "свое - чужое" Зайцев развивает с присущей ему деликатностью, без надрыва и драматизации. Георгий Адамович, называя дом в Пасси "оазисом в пустыне", отмечает трезвость авторской позиции: "Патриотически-хмельная обывательщина ему чужда. Но он с грустью признается, что Франция ему не вполне понятна, что среди французов он - чужой. Россия, воплощенная в обитателях парижского дома, пусть даже и беднее, но зато как-то духовнее, непосредственнее, сердечнее… Лично у Зайцева к этому примешивается и христианство, притом именно "розовое", противолеонтьевское, маловоинствующее. Конечно, для него христианство прежде всего - "мир", а не "меч"... Между "непротивлением злу" и "оком за око" он облюбовал особое, свое место".

Конечно, не случайно действие этого полифоничного романа скрепляет иеромонах Мельхиседек, в уста которого автор ненавязчиво вкладывает, пожалуй, основную мысль книги: "И смириться, и полюбить ближнего - цели столь высокие, что о достижении их где же и мечтать. Но устремление в ту сторону есть вечный наш путь. Последние тайны справедливости Божией, зла, судеб мира для нас закрыты. Скажем лишь так: любим Бога и верим, что плохо Он не устроит".

При этом, как подчеркивает тот же Струве, "Зайцеву удалось избежать идеализации и сентиментализации эмигрантской жизни. От них спасает его именно легкая стилизация. Автор одновременно и присутствует все время в романе и как бы отходит в сторону. Достигается это отчасти благодаря приему, который, кажется, так широко не применял никакой другой русский писатель: частых и быстрых переходов от авторской речи к своего рода "внутреннему монологу" и обратно".

Адамович называет Зайцева "акварелистом", а Струве - "импрессионистом" в литературе. И действительно, написанный автором дом в Пасси словно не вполне реален, но по-своему уютен и осязаем. Хочется пожить еще хотя бы немного с его обитателями, послушать их диалоги, продлить общение с автором. А это, наверное, и есть свойство первоклассной прозы - она продолжает говорить с читателем и тогда, когда последние строки уже затихают.